— Марии Ильиничне вы сказали, что Сталин лжет?
— Сказал. Но она меня не услышала. Вот в чем ужас. Любит брата, но не услышала.
— То есть как?
— Так. Выпучила глаза, поморгала и стала жаловаться на одышку и сердцебиение.
— Но почему?
— Видишь ли, они все так изолгались, что само понятие лжи для них больше не существует. Сталин солгал. Испуганная Маня давно уж не понимает значения этого глагола, словно он взят из другого языка. Они лгут публично, в газетах и с трибун. Лгут друг другу, и каждый самому себе. Вернуться в мир нормальных нравственных координат, где есть граница между правдой и ложью, для них все равно что рыбе выброситься на берег.
— А если он задумал убрать Старика и занять его место? — пробормотал Федор.
— Если задумал, сделает. Но убивать не станет. Слишком рискованно, а он осторожен, да и время пока не пришло. Он умеет ждать. Он самый сильный из них, именно потому, что тусклый и никакой. Надо очень много сил, чтобы среди них, вождей и гениев, дорвавшихся до власти, оставаться тусклым и никаким.
Профессор выпил остывший чай, достал из кармана сложенный вчетверо листок, бросил на стол, закурил вторую папиросу. Федор беспокойно ерзал на стуле и крутил сахарные щипцы. Он пытался угадать, где спит Таня, у себя или у Миши, в детской. Это волновало его значительно больше, чем зловещий треугольник: Ленин, Сталин, цианистый калий. Он отправился на кухню, поставил кипятить чайник, на цыпочках прошел по коридору, но все двери оказались плотно закрыты. Когда он вернулся в гостиную, профессор писал что-то на листке чернильным карандашом. Федор налил чай.
— Помнишь, я рассказывал тебе про Эрни? — спросил Михаил Владимирович, не поднимая головы, продолжая писать.
— Конечно. Доктор Эрнст фон Крафт, невропатолог, ваш давний приятель.
— Он сейчас преподает на медицинском факультете Берлинского университета. Кафедра нервных болезней. Ты сумеешь встретиться с ним?
— Попробую.
— Я написал письмо. Не обязательно везти с собой, тебя могут потихоньку обыскать в поезде, в гостинице. Прочитай и реши сам, стоит ли тащить это через границу. Можешь пересказать Эрни своими словами, память у тебя отличная. Вернешься, подробно расскажешь, что он тебе ответит.
Федору казалось, что он не сумеет сомкнуть глаз в эту ночь. Он растянулся на жестком тюфяке, смотрел в потолок, думал о Тане. Теперь он точно знал, что она спит в детской.
После волшебного вечера с оракулом, пифиями, Бокием, рыжим Валей, обваренной рукой пролетела долгая череда дней, пустых и бесследных, как мыльные пузыри. Он видел Таню мельком, ни разу наедине. Знал, как придавило ее известие о ранении мужа. Данилов словно нарочно подгадал дату. Федор без конца повторял про себя: «Подгадал, нарочно так устроил, чтобы ей сообщили, чтобы она мучилась».