Лобовые стекла покрыты корочкой льда, и уже прослушивается легкая тряска моторов. Сердце болит, словно кто сжал клещами. Я боюсь за себя. Боюсь потерять контроль над собой.
Глушарев заглянул в кабину. Подозрительным взглядом окинул приборную доску, прислушался:
— Что такое — не пойму, будто моторы потрясывают. — Покосился на меня: Вознесенский? Я не ответил. Только судорожно вздохнул.
— Из-за чего? — не унимался Тимофей.
Вопрос его мне показался обидным. Удивительное дело: как иногда люди не дают себе труда осмыслить и привести к общему знаменателю ряд отдельных явлений. Ведь был же разговор на земле? Ведь сам же сказал: "Сосульки плачут гляди в оба". А вот поди ж ты — забыл! И еще спрашивает: "Из-за чего?"
Я посмотрел на него с укоризной и постучал пальцем по обледеневшему стеклу.
— Обледенение! То-то я слышу — режим изменился. Так что же мы летим? Надо возвращаться!.. Я отвернулся:
— Как это нет? — забеспокоился Тимофей.
— А так. Это тебе показалось. Так же, как Вознесенскому. Иди занимайся своими делами.
Вообще-то напрасно я срываю зло на Тимофее. Он здесь ни при чем. Но меня мутит. Мне плохо.
Глушарев, пожав плечами, полез на правое сиденье, открыл форточку и, бросив взгляд на крыло, повернулся ко мне:
— Командир, на кромке лед, надо возвращаться! А я уже, потеряв контроль и ад собой, впал в упрямое безрассудство.
Тимофей молча сполз с сиденья, потоптался в проходе и вышел. А через минуту: тр-ррах! тр-р-рах! — словно осколки зенитных снарядов, загрохотали по обшивке самолета куски льда, летящие с винтов. Затряслась приборная доска.
В кабину влетел Глушарев. Глаза по блюдечку:
— Командир, надо возвращаться!
Глушарев насупился:
— Командир, опомнитесь! Разобьемся!..
Глушарев выпрямился и посмотрел на меня ледяными глазами.
— Значит, вы ставите свой принцип дороже жизни двадцати ни в чем не повинных штурманов?!
Не слова Тимофея произвели на меня воздействие, а его взгляд, холодный, презрительный. Мне стало стыдно. Мучительно стыдно. Я очнулся.
— Ты прав, Тимофей, будем возвращаться. Прости.
Глушарев метнулся в салон. Через несколько секунд он, стоя в проходе, уже выкрикивал мне пеленги.
Машина шла тяжело. Трясли моторы. Они ревели на полную мощность, и все же мы понемногу снижались. Иногда, срываясь с винтов, грохотали по обшивке куски льда. Самолет качался, и чтобы удержать его, мне приходилось делать широкие движения штурвалом.
