В зале царил таинственный покой, нарушаемый лишь легким шелестом бумаги и далекими голосами. Алась привлекла внимание темноволосого генерала-дракона в белоснежном костюме, а его сильный запах лимонной цедры в сочетании с хвойным парком исходил из него необычайно волнующе....
Мы с Георгом позаботимся о тебе, – я погладила девчушку по голове и повернулась к Георгу: – Что ж, теперь, наверное, надо скорее вернуться в Милтон и занять оборону, пока меня не… не схватили, в общем.
– Вас не схватят, не бойтесь, леди Светлана! – раздался глухой и очень-очень усталый голос Гарольда.
Парсиваль и Лаванда зарычали, подняв уши торчком."
"На пороге стоял Гарольд бледный, как смерть, в одной лишь ночной сорочке, спускающейся ниже колен. В руке он сжимал гербовый свиток.
– Я заставил Алексию, как правящую принцессу, подписать акт помилования для Вас! Это было последнее, что она подписала в своей жизни.
Лицо Гарольда было гневным, и мне даже хотелось выглянуть в коридор поглядеть не лежит ли там где-нибудь труп Алексии. Но ведь Гарольд здесь, живой, значит, и Алексия в порядке, ведь они как муж с женой связаны родовой магией.
Георг глухо рыкнул, погладил меня по спине, не выпуская из объятий, и сказал:
– Я бы и сам не позволил, чтобы что-то с ней случилось!
Два брата встретились взглядами.
Мне дали право на жизнь!
И я вроде бы должна была порадоваться, но тут было не до радости, когда мерили друг друга убийственными взглядами два давних врага, и я стояла между ними.
В дверях показался Карл и полковник Сандерс.
В комнате вдруг стало темнеть, за спиной моего генерала на глазах вырастала зловещая тень: совершенно чёрная и переливающаяся глубинным мерцанием. Тень была живой, я чувствовала её мощь. У неё была голова и огромные крылья, которые едва вмещались в пространство большой в общем-то комнаты. Казалось, не будь стен и потолка, крылья бы распрямились, взмахнули и подняли столб пыли с земли. Возможно, они могли бы разрушить дворец…
– Это твой новый дар, Георг? – проговорил Гарольд.
Языки пламени развеялись. Мужчина покорно склонил голову и, скрипя всем телом, опустился на колени:
– Прости своего брата за предательство, Георг! Знаю, что не простишь.
