Автор
Девушка, потерявшая любимого, находит утешение в объятиях его дяди. От горя она погружается в мир богатства и роскоши, но счастье оказывается иллюзией. Предстоящая свадьба скрывает темные секреты, которые разрушат её новую жизнь и заставят переоценить все, что казалось спасением.
И она молчит, даже как будто не дышит вовсе, только изредка опадающие плечи подсказывают, что она все же не механическая кукла.
Если она сейчас скажет, что хочет уйти — я отпущу. И даже не гляну в ее сторону.
Но вместо побега Кира поворачивается ко мне. Ее руки дергаются, как будто она в последний момент теряет смелость и хочет прикрыться, но потом раздумывает.
Фарфоровая статуэтка: хрупкая, почти прозрачная, с глазами, которые горят, словно у нее лихорадка. Тонкая шея перетекает в острые ключицы, ниже, к маленькой упругой груди. И еще ниже — к плоскому животу и вытянутому вертикальному пупку.
Кажется, я все-таки неприлично громко вздыхаю, совсем уж откровенно пялясь на место, где сходятся ее ноги. Тонкая светлая полоска волос на лобке, не больше мизинца. Не салонная работа, просто дань гигиене. Почему меня это радует?
Кира идет ко мне, и я закрываю глаза, уверенный, что сейчас почувствую ее руки у себя на плечах, ее влажный поцелуй — и эта уродливая сцена из немого кино, наконец, закончится. Но хрен мне: Кира четко контролирует каждый сантиметр между нами.
Протягивает руки, чтобы взяться за низ моего свитера, тянет его вверх. Я автоматически поднимаю руки, давая себя раздеть. Ей приходиться встать на цыпочки, потому что у нас приличная разница в росте. Кира разжимает пальцы, свитер валится под ноги, а она как-то излишне решительно кладет ладони на мой ремень.
— Хватит! — рявкаю я, и она, наконец, поднимает голову.
Перехватываю ее запястья и тяну руки вверх, почти до упора, снова заставляя ее подняться на носочки. Завожу руки себе за шею, и Кира тут же цепляется пальцами мне в волосы. Ну хоть что-нибудь.
— Перестань корчить из себя девственницу, Кира, — тянусь к ее губам, предвкушая, как выпью каждый рвущийся с них стон. — Мы оба знаем, что это не так.
Она смотрит на меня — глаза в глаза. Ресницы дрожат, и я только сейчас замечаю темные потеки от туши во внешних уголках глаз. Она плакала, когда обнимала меня посреди пустой улицы, но я так увлекся ее согласием, что совсем об этом забыл. И сейчас ладони сами тянутся обнять ее за щеки, притянуть ближе. На расстояние разделенного глотка воздуха. Большими пальцами вытираю потеки, но они все равно там. И лучик света во мне противно щекочет легкие, не давая дышать. Не хочется с ней так, как с другими: грязно и жестко. Хочется уложить на кровать, словно перышко, целовать и ласкать, будто эта ночь — последняя, перед сожжением мира.
