Автор
В дымных подворотнях Киры нет места для жизни. Её тело медленно сжигается от запаха газа, и лишь ее ум продолжает бороться за выживание. Вокруг бесконечная стена мрака, где каждое кричанье звучит как вопль в ледяном море безвыходности.
Габриэль стоит там, опираясь плечами на дверь и смотрит на меня полностью непроницаемым взглядом.
Он зашел в женский туалет и закрыл его точно не для того, чтобы поглумится над моим испачканным пиджаком.
Глава семнадцатая: Габриэль
— Ты так и не отъелась, Кира, — говорю я первую приличную вещь, которую испиваю схватить среди толпы развратных мыслишек.
Какое-то блядкое дежавю. Снова она убегает, снова я за каким-то хером иду за ней, еще и запираюсь в туалете один на один. Обычно, именно так у меня случался пустой отвязный трах: нашел красивую кобылу без комплексов, угостил дорогим коктейлем, дал понять, что природа на мне не отдохнула — и загнал в туалет, чтобы трахнуть до пустых яиц.
Но с Кирой… Я даже прячу руки в карманы брюк, потому что трогать ее — все равно, что ласкать драную кошку в течке. Она только думает, что вся такая неприступная, независимая и каменная, но у каждой женщины есть сигналы, которые легко распознать. Сбившееся дыхание, прикрытые глаза, полуоткрытые губы. И капельки воды дрожат на светлых ресницах.
Черт, нет, Габриэль, тебя уносит не туда. Не надо думать о ней, как о хрупкой куколке, потому что такие, как Кира, выживают даже после извержения Везувия. Наверное, случить всемирный потоп, она и то бы выкарабкалась без ковчега, потому что шлюхи живучее кошек. Уровень приспосабливаемости — бесконечность.
— Это женский туалет, — говорит она сухо. А руки дрожат, когда отматывает бумажное полотенце и промокает лицо.
— Я видел.
— Тогда дай мне выйти — не хочу смотреть, как ты тешишь свой фетиш, справляя нужду в женском туалете.
Она сначала задает быстрый шаг, а потом, когда понимает, что уступать я не собираюсь, останавливается. Я запросто могу схватить ее за шиворот, как котенка, и она даже пискнуть не успеет, но зачем? Буду просто смотреть, как она медленно корчится от паники и желания.
— Как дела, Кира? — Я вальяжно расстегиваю еще одну пуговицу на рубашке, и ухмыляюсь, потому что беглянка быстро отводит взгляд. — Кого окучиваешь на этот раз?
— Не тебя? — пытается огрызаться она, и это словно горсть сухого хвороста на тлеющие угли моего раздражения.
— Думаешь, я сплю и вижу, как бы затащить тебя в постель?"
"Отрываю спину от двери и делаю шаг к Кире. Не самая удачная идея: пугать ее и одновременно трахать себе мозг. Я жду, что она отступит. Это ведь Кира, у нее именно такая парадигма поведения: корчить целку, строить невинные глазки и всегда делать вид, что она одна-одинешенька против злого мира.
