В Неразрезанных страницах — мир, где каждая травинка и мха запечатлены в памяти природы. Жить без живой природы кажется невыносимым. Но вот он поднимается по лесной тропе, мыслью отдаляясь от суеты, и внезапно вспоминает о маме. Его решимость спасти мир начинается с простых шагов среди диких растений. Встреча с природой оказывается не менее важной частью борьбы за выживание, чем любая другая задача....
В один шаг Алекс оказался рядом, обнял ее, и прижал, и сдавил, и сунул нос в мокрые растрепанные волосы.
– Я тебя люблю.
– Не плачь, Алекс.
– Я тебя люблю.
– Ты испугался за меня.
– Я тебя люблю.
Она бросила полотенце, на которое он наступил, и обняла его, опять изо всех сил. Она даже скулила, прижимаясь к нему, так ей хотелось, чтобы не осталось ничего от сегодняшнего вечера – ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний, чтобы все место занял он, он один, и тогда все встанет на свои места!.. Спине, за которую он держал ее, было больно, и руке, которой она пыталась его обнимать, было больно тоже, но это оказалась какая-то целебная боль, как будто физическая могла прогнать или излечить душевную.
Мане Поливановой казалось, что могла.
Она откинула голову, близоруко посмотрела и убрала волосы с его физиономии.
– Когда ты в последний раз брился?
– Не знаю.
– Я уверена, что ты теперь перестанешь бриться. Тебе некогда бриться, ты же страдаешь!..
– Я страдаю, Маня.
Он тоже смотрел на нее, близко-близко, и поцеловал в губы, и она ответила ему сразу, как отвечала всегда, и стало горячо и трудно дышать, и ледяной застывший простор у него в голове дрогнул, развалился на куски, и они посыпались, посыпались, пылающие и обжигающие, как головешки.
Разве лед может гореть и превращаться в головешки?..
– Не плачь, Алекс. Ты меня спас. Мы спаслись. – И вдруг спросила серьезно: – Это ты?..
Он кивнул.
…Это я. Это совершенно точно я, и ничего лучше этого ты не могла у меня спросить!..
Они еще постояли, обнявшись, трогая друг друга, гладя и утешая без всяких слов, а потом в дверь все-таки постучали, хоть и деликатно.
– Я сейчас! – закричала Маня Алексу в ухо очень громко, но он не отшатнулся, а только крепче прижал ее к себе. – Я уже выхожу!..
Потом он натянул на нее какие-то невероятные трусики, состоявшие из узкой полоски кружев. Где-то совсем недавно он видел точно такие же, только никак не мог вспомнить, где именно.
Он должен вспомнить еще очень много всего, не только про полоску кружев, и все это рассказать Мане.
Ему так много нужно ей рассказать!..
– Алекс, что ты уставился на меня, мне стыдно.
– Самое время.
– Нет, правда! Не смотри.
– Матерь Божья, – пробормотал Алекс Шан-Гирей. – Святые угодники. Настурция!
Она засмеялась так счастливо, так по-детски, что он опять стал ее целовать, и тут опять постучали.
Кое-как он втиснул ее в джинсы и майку с надписью «Divided we’ll stand» и, подталкивая ее вперед, распахнул дверь.
