Анюта капризничала, канючила, теребила мать и просилась на улицу.
– Сейчас, Анечка, домою и пойдем, подожди немного, – Лиза вытерла локтем потный лоб. – Сейчас, доченька.
Анюта ни разу не была за городом, вся ее «природа» – это парки, скверы, газоны, аллеи и деревья у дома. Она удивлялась всему: желтым одуванчикам и мягкой траве, лопухам и высокой крапиве у забора. Она бегала за бабочками и стрекозами, испугалась, когда божья коровка села ей на ладонь, и безутешно ревела, когда та улетела.
Через пару часов на поляне расстелили простыню и быстро накрыли импровизированный стол. Бутерброды, селедка, крупно порезанные огурцы – свежие и соленые, из домашних заготовок, – и чудом дожившая до лета квашеная капуста, и котлеты, и жареная курица… И самое вкусное и долгожданное – молодая картошка, посыпанная укропом и крепко сдобренная молодым чесночком.
Подуставший от трудов народ оживился, обрадовался, заговорил.
Хватали котлеты, ломали курицу, посыпали солью огурцы и черный хлеб.
Повариха принесла огромный чайник с чаем и большую миску с пряниками. На чай сил не было, и Лиза, опрокинувшись в траву, блаженно закрыла глаза.
Над ней было синее небо и редкие белые облака, темные верхушки огромных елей и какие-то непонятные лесные звуки – жужжанье шмеля, негромкий гомон птиц… Лиза ощутила давно позабытые чувства: свободы, надежды и предвкушения чего-то – непонятного, но точно хорошего… Рядом щебетала Анюта. Разговоры таяли и затихали, и сквозь дрему Лиза слышала, как затихают звуки леса – и птичье пение, и ветерок в высоких елях…
В Москву возвращались затемно.
Уснула ошалелая от воли и воздуха дочка, дремали взрослые, – и Лизе опять казалось, что все наладится и будет хорошо: и у нее, и у всех остальных – все будут счастливы. И никто не посмеет этому счастью мешать, потому что все впереди – вся огромная жизнь, в которой покой и радость и ничего иного – потому что по-другому никак, не может быть по-другому, не может…
Автобус с детьми уезжал через неделю.
Все дружно ревели. Почти для всех это была первая длительная разлука.
Лиза смотрела в заплаканное дочкино лицо – и сердце рвалось от боли. Зря она на это решилась. Анюта так мала, так привязана к ней… Точно начнет тосковать, перестанет есть, будет плакать во сне… Для дочки это не неприятность, а огромное детское горе.
Лиза обнимала ее, напоминала о даче, о лесе и речке, о птичках и бабочках.
Но дочка мотала головой и повторяла, что не хочет ни полянок и игрушек, ни речки и леса, ни всего остального.
