В унылый зимний вечер Женя шла по пустынной улице, где единственным светом был фонарь над входом в аптеку. Однако ее внимание привлек не изнутри, а снаружи — белоутведенным и непостижно грозным парнем, стоящим у бюро юристов. Тепло его зрачков словно оставляло следы на ее плотном костюме....
— И со связями, — грустно добавила тут же.
— Клин клином? — Я нервно хохотнула.
А память услужливо подкинула картинку с мужскими мускулистыми руками, длинными пальцами и татуировками от запястий до плеч.
От одной мысли по телу будто ток пустили. Казалось, волосы вот-вот одуванчиком распушатся. Но я быстро взяла себя в руки.
— Свет, мне уже не восемнадцать. Не будет никто ради женщины с ребенком в рыцаря играть. Подобное только в книжках бывает.
— Ты так говоришь, словно тебе не двадцать шесть, а пятьдесят, — фыркнула соседка.
— С моей удачей…
Грустно глянув на конверт, я обхватила себя руками.
— Хреновая у тебя удача. Наследственность… кармическая, наверно! А мужик, если правильный… — Света сощурилась. — Он бы и жизнь скрасил. И мамку из головы выгнал. И карму прочистил.
— Как дымоход?! — вырвалось у меня, и щеки опалило румянцем.
— А это уже, как ты бы позволила.
Света лукаво улыбнулась мне. Махнула рукой.
* * *После ухода Светы конец дня и ночь пролетели под девизом: «Не думать ни о каких трубочистах, снегоуборочных машинах и руках с татуировками».
Справиться с этим было не так просто. Две встречи с Бояриновым не прошли для меня бесследно. Тело вдруг вспомнило, что такое желание, и вместе с подсознанием мучило до утра неприличными снами.
А нервная система исполнила настоящий концерт. Одна часть меня, как одинокий рояль, играла о том, что я дважды поступила правильно.
Другая часть, как ударные, винила, что не устроила этому похотливому самцу Содом и Гоморру. С лекцией о половом воспитании и профилактическим ударом по причинному месту.
Третья — жалобными скрипками пиликала, что вообще-то в нахальных лапах было сладко и горячо.
Сражаться со «сладко и горячо» оказалось сложнее всего. Муж был у меня первым мужчиной и последним… либо, как любила говорить Валя — крайним. Мне не на что было жаловаться в постели.
Но после одних только поцелуев с Бояриновым теперь казалось, что вся моя предыдущая сексуальная жизнь — невинный петтинг.
Я и представить раньше не могла, что способна завестись от грубого мужского напора. От бессилия, когда наглые руки сминают тело, а опытные губы превращают мозг в желе. Никогда не была для мужа такой влажной, какой стала всего за пару минут жесткой ласки у стены.
