– Исключено! – перебиваю и машу головой, – мы уезжаем, как планировали, в понедельник и не днем позже, – выпаливаю, стоит только представить лицо Загорской, которой я это сообщу. Да я и сам уже успел устать от всего этого фарса. – У меня работа. У нее тоже.
– Я бы… – начинает отец, но мать его перебивает:
– Тогда можешь забыть о моем благословении и вообще забыть, что у тебя есть мать, Илья! – зло бросает наша Эмма Константиновна, – если ты хочешь, чтобы я приняла твою… женщину, – практически выплевывает родительница, – она должна показать себя во всей красе, а не как неуклюжая, неловкая и смешная девчонка. Поэтому либо так, либо никак! – отрезала и тут же, сверкнув сталью в глазах, ушла, оставив нас с отцом молча переглядываться.
– Я уверен, что в лице сестры ты найдешь союзницу, сынок, – хлопает по спине отец. – Они с Настей чем-то похожи. Инна у нас тоже терпеть не может аристократические замашки твоей матери. Просто не обращай внимания на Эмму. Перебесится. А Настя – очень хорошая девушка. Передай ей от меня извинения за всю эту трагикомедию. И постарайся убедить задержаться, – кивает отец.
Приплыли, твою мать!
И как быть? Готов ли я поставить желание матери выше комфорта Загорской?
В комнату возвращаюсь, мысленно подбирая слова, которые буду говорить девушке, чтобы она простила и меня, и мою “Семейку Адамс” за такие выкрутасы. А когда захожу, замираю на пороге от того, что вижу.
Настя бегает по спальне и лихорадочно скидывает вещи в свой открытый чемодан. Вокруг нее абсолютный хаос: плечики раскиданы, вещи, которые мы купили ей для поездки, валяются, а Загорская ревет.
Не знаю, что и где ёкнуло, и почему так произошло, но мне практически физически стало больно, когда она бросила на меня всего один взгляд своих изумрудных глаз, и я увидел катящееся по ее щекам слезы. Надо бы что-то сказать, но я словно прирос к месту и напрочь забыл все слова. А Настят, тут же отвернувшись и торопливо смахнув ладошкой слезинки со щек, продолжила скидывать одежду.
– Уходи, – бросает, не оборачиваясь.
– Что мне сделать? Извиниться? Прошу прощения. За мать и за племянницу, – говорю искренне и развожу руками, все еще не зная, как выбраться из того ступора, в который меня вогнали ее горькие слезы. – Настя, прекрати плакать.
Как и любой мужик, я никогда не мог смотреть на плачущих женщин спокойно. Не знаю, как так, но чувствуешь себя в такой момент полным дерьмом при любом раскладе, даже если ты не виноват. Но тут… Загорская.
