В спальне стоит тишина, и, щурясь, в темноте с трудом разглядываю на кровати, на своей половине отвернувшуюся в сторону окна Настю. Как мне кажется, она спит.
Меня шатает так, как не шатало давно, и я, с трудом закрыв дверь, стараясь сильно ею не долбануть, чтобы не разбудить девушку, плетусь в душ.
Ледяной. Такой, что струи колют подобно иглам, впиваясь в кожу, а потом, как был, в полотенце на бедрах, выхожу из ванной комнаты.
Слышу мерное сопение и вижу, как Загорская свернулась калачиком, а одеяло, которого сегодня она решила оставить себе маленький краешек, почти съехало.
Памятуя ее слова о том, что она мерзнет ночами даже в такую жару, на нетрезвых ногах иду и… накрываю ее. Заботливо, твою… как мать. Подтягиваю к самой шейке, тонкой и изящной, и всего на пару секунд касаюсь тыльной стороной ладони ее волос, которые разметались по подушке.
Красивая, нежная и настоящая. Анжеле такой никогда не стать. Ни одной из них, сколько бы их рядом не крутилось, такой не стать.
Плохо соображая, присаживаюсь на полу у кровати, потирая стучащие виски, и с титаническими усилиями борюсь с желание обнять. Притянуть к себе и поцеловать. Сорвать вздох, стон, с ее губ.
Вот интересно, сколько человеку надо времени, чтобы понять, что влюбился?
Мне вот, смешно самому, два года и три дня.
Два года и три дня, чтобы понять, что все. Капец.
Пропал в ней. Окончательно и бесповоротно.
Понял это, сидя в кабинете и изливая душу отцу. Когда услышал от него то, что так тщательно пытался задавить: она все еще здесь, потому что тоже любит.
Это слово всплывает в голове слишком неожиданно. Такая мысль на пьяную голову прошибает на холодный пот, стоит только подумать, чем еще один эпизод с любовью закончится в моей жизни.
Подрываюсь с пола и, подхватив с кровати подушку и плед, ухожу на маленькую и тесную софу.
Нельзя, Сокольский, нельзя.
Не сейчас. Сначала нужно самому понять, что я готов ей предложить дальше? А уже потом кидаться с поцелуями и признаниями.
Какой бы уверенной в себе она не была, эту хрупкую девочку можно сломать одним неверным словом.
А я этого ни в коем случае не хочу.
Я слышала ночью, как он пришел.
Я не спала, когда его руки заботливо укрыли меня теплым одеялом, и, кажется, не дышала, когда Илья коснулся моих волос. Легко, совсем невесомо, не будь я эмоционально “оголена”, как провод, и не заметила бы. Но сейчас тело остро реагирует на каждое его движение, вздох и взгляд.
Сокольский присаживается у кровати, а у меня дыхание перехватывает и даже не от страха, а от понимания, что медленно, но верно я начинаю пропадать. В нем. И как бы я не злилась на него и не упрекала его, глупо и дальше гнать от себя очевидное. Но нельзя. Совершенно точно нельзя допустить его в свое сердце. Потом будет больно.