Чего-чего, а времени-то было навалом. Его и сейчас навалом.
— А толку? Ведь ученейший подлец избавился от всех соперников во всех видах искусств. Клянусь Вакхом! — воскликнул бывший дипломат и в подкрепление клятвы опять присосался к кувшину, минуя кубок. — Второго такого завистника не было в нашей истории!
— В прежней истории, — уточнил Микелот-то. — Любопытно было бы узнать, как там у них, на самом деле, всё устроилось...
— А вот мне не любопытно, — сказал Макиавелли. — Это прошлогодний снег. И даже не прошлогодний. Возврата нет, как не было его и в самом начале. Там мы уже давным-давно умерли и стали добычей хронистов. Ну, меня-то, разумеется, помнят...
— Ну конечно, — развёл руками убийца. — Тамошние правители, поди, вашу книжонку под подушкой держат и прямо с утра, не опохмелившись, листают: «Посоветуемся-ка с Макиавелли!» Э, кувшин-то пустой! Джакопо! Почему у тебя такие маленькие кувшины?
— Это чтобы почаще оказывать вам внимание, почтеннейшие синьоры! — нашёлся мгновенно возникший трактирщик, но в каждой руке его уже было по полной посудине.
— Уши ему проткнуть, что ли? — тоскливо сказал Микелотто.
— Это мой человек, и докладывать он будет только мне! — гордо сказал флорентийский секретарь.
Микелотто заржал от души, обнажая кривые и жёлтые зубы.
— Человек! Се человек! Ну вы и скажете, синьор Николо!
— А что? Он-то родился от отца с матерью, как мы. И ещё неизвестно, какие мысли бродят в его кучерявой башке. Римляне испокон веку были вечные бунтовщики и заговорщики. Ещё со времён Цезаря — того, настоящего...
И синьор Николо заткнулся.
— А наш, стало быть, не настоящий? — усмехнулся убийца. — Может быть, Цезарь Второй?
— Первый! — страшным голосом выкрикнул Макиавелли. — Самый Первый и единственный!
Он даже оглядел пустой зал — все ли слышали?
— Успокойтесь, дорогой. И отчего это все флорентийцы такие трусы?
От оскорбления камерарий пришёл в себя.
— Грех вам так говорить, Микелотто...
— Грех? — дон Мигель опять разразился хохотом. — Что есть грех? Ну-ка, ну-ка? Может, вы зададите этот вопрос нашим кардиналам и епископам? Нашим э-э... дьяволословам?
— Не пытайтесь подловить меня. В конце концов, Мигель, ваши шуточки мне надоели. С кем ещё мы можем поговорить по душам, как не друг с другом?
— По душам... Вы уверены, что она у вас есть, душа-то? Может, вы и крестик на груди сохранили?
— Я сохранил свой блестящий ум, — высокомерно сказал Макиавелли. — И не надо оскорблять флорентийцев. Мы не раз ставили всю Италию на уши.
