Был он весьма немолод, редок бородой, конопат и голубоглаз. Зубов у него было уже немного.
— Зовусь я братом Амвонием, — сказал богодул. — Ищу сами знаете кого. Я тут уже все камушки перевернул, под пнями смотрел. Даже ручей плетёнкой перегородил, но попались только несколько рыбок... А ложка одна! Пусть барышня первая попробует!
Он вытер ложку полой несвежей рясы и протянул атаману.
— Крупноваты рыбки для ручья, — заметил Тиритомба.
— Уж каких Тот послал! — развёл руками монах. — Да вы ешьте, ешьте. Мне-то двух ложек достаточно по скудотельству моему...
— Зря мы с разбойного пира ничего утянуть не успели, — сказал поэт. — Не люблю ходить в нахлебниках.
— Да вы не нахлебники, — успокоил его монах. — Вот вы мне дадите несколько грошиков, а я за вашу родню помолюсь, чтобы её на том свете полегче припекали... Что у тебя в мешке, барышня, — не знаю, как тебя и величать?
— Зовусь я леди Анна, — сокрушённо сказал Радищев. — А в мешке у меня...
— Свинцовый лом! — объявил Тиритомба. — Для тяжести.
— Свинец тоже металл, — сказал богодул. — Можно первому же кузнецу продать...
— Нельзя продать, — выдохнул атаман. Рот ему чуть не сожгло дармовой ухой — монах напихал туда всяких подходящих травок. — Говорю же — царская воля!
— Ты, Аннушка, юшку-то студи, дуй на неё! — посоветовал брат Амвоний. — Разве девушки пасть-то так за столом разевают? По половине каравая разве откусывают?
— Прости, отче, — сказал атаман. — С полудня маковой росинки не было...
— Чего уж тут прощать... Дело житейское... А только что это там давеча полыхало? Уж не постоялый ли двор?
— Да, — сказал Тиритомба. — Там какие-то пьяные мерзавцы с огнём баловались и запалили. Ни себе, ни людям. Ничего, я ужо про них всё пропишу .в поэме «Братья ли разбойники?».
— А я тебя знаю! — обрадовался богодул. — Ты тот самый арап, который...
— Ничего я не тот самый! — оскорбился поэт. — А коли узнал — так помалкивай! Тут дело государево — враз потащат на спрос!
— Да я и помалкиваю, — замолчал богодул. Замолчал и поэт — потому что к нему перешла ложка и жалкий остаток каравая.
— Ничего-ничего, — сказал Радищев. — Это тебе за пироги.
— Так как насчёт помолиться? — напомнил монах. — Чертей заговорить?
Лука устраивался на ночлег и вдруг почувствовал некий позыв. Он запунцовел и пошёл подальше, чтобы не было видно и слышно.
Ничего. Управился. Даже сарафан не замочил.
Когда он воротился к огню, поэт и богодул вовсю спорили.
— Вот я у одного аглицкого афея в Западный Галс брал уроки чистейшего афеизма, — сказал поэт. — И вот что подумал. Ведь вы, монахи, те же самые разбойники получаетесь!
— Это почему же? — оскорбился брат Амвоний за своё гостеприимство.
— Ну, к примеру, похитили злодеи у богатого купца единственного сына...