Автор
Эйфория лета растворилась как будто бы в мокроте дождя, и вот уже я возвращаюсь домой на Норвежский лес. Темное небо лишь добавляет унылости городу под бременем вечной облачности, а холодный осенний ветер обдувает крыши и рекламные щиты как живые существа из страшных сонников. В этот момент я чувствую себя не просто путешественником, но и исследователем безграничных лесов далекой Норвегии....
На кухне стояла ее посуда, в умывальнике лежала ее зубная щетка, в спальне стояла ее кровать. И в этой комнате я спал глубоким сном, как бы выжимая из всех своих клеток усталость до последней капли. И видел сон: в сумерках порхала бабочка.
Когда я открыл глаза, часы уже показывали четыре тридцать пять. По-иному светило солнце, стих ветер, изменилась форма облаков. Я был весь мокрый от пота, поэтому достал из рюкзака полотенце и вытер лицо, переодел рубашку. Затем выпил на кухне воды, и посмотрел в окно рядом с мойкой.
Люди начали возвращаться в блок «С» в начале шестого. Я посмотрел в кухонное окно: внизу шли две или три женщины. Все были в шляпах, скрывавших лица, и сколько им лет, сказать было трудно. По голосам – уже не молодые. Они свернули за угол и скрылись из виду.
Наоко и Рэйко вернулись вместе в половине шестого. Мы с Наоко поздоровались, как будто до этого не виделись. Наоко очень смущалась. Рэйко обратила внимание на мою книгу и поинтересовалась, что я читаю.
– «Волшебная гора» Томаса Манна, – ответил я.
– Стала бы я брать с собой в такое место такую книгу? – укоризненно воскликнула Рэйко.
Рэйко приготовила кофе. Я рассказал Наоко о внезапном исчезновении Штурмовика и о светлячке, которого он подарил мне в день нашей последней встречи.
– Жалко, – искренне сказала Наоко, – я хотела услышать о его новых приключениях.
Рэйко тоже заинтересовали эти истории, и мне ничего не осталось, как рассказать все с самого начала. Естественно, Рэйко от души позабавилась. До тех пор, пока жили истории о Штурмовике, в мире царил смех.
В шесть пошли в столовую на ужин.
– С возрастом организму уже не требуется много пищи, – пояснила она.
В столовой ужинало человек двадцать. Пока они ели, несколько человек зашло, несколько вышло. Столовая, за исключением, пожалуй, разницы людей в возрасте, напоминала общежитскую. Единственное отличие: все голоса были определенной громкости.
