Автор
Нежданно-угадимые герои, способные преодолеть неизведанные препятствия в мире, где правда становится ложью. Тембр музыки, запечатлевшийся в головах персонажей как зловещий шепот, создает атмосферу безвыходности и отчаянной борьбы за выживание в мироздании, где доверие — смертоносный обман....
Его бесстрастный голос не должен был на меня подействовать, но он сковал мои мышцы в жесткую линию.
Он опускает мои шорты вниз по бедрам, и, хотя это похоже на то, что он сделал сегодня утром, это ощущается совершенно по-другому, в десять раз сильнее. Его руки похожи на лаву из действующего вулкана, или, может быть, это моя кожа.
Его палец скользит по резинке моего нижнего белья.
— Ты все еще носишь те, что были с утра. Тебе нравилось гулять весь день, вспоминая, как твоя киска подчинилась моим пальцам?
Мои щеки пылают против воли, когда я выпаливаю.
— Конечно, нет. У меня не было времени переодеться.
— У тебя не было времени переодеться.
— Действительно не было
— Разве я что-нибудь сказал?
— Твой тон говорит сам за себя. Ты думаешь, я лгу.
— А ты лжешь? — Он прослеживает мой мягкий вход, и я вздрагиваю от прикосновения. — Так вот почему ты уже мокрая, а?
Я закрываю глаза, когда он снимает с меня трусики и скользит пальцами по моим гладким складкам, лаская их, оценивая с предельной осторожностью.
— Я еще не начал прикасаться к тебе, и все же твое тело горит в предвкушении наказания. Для того, кто всего несколько минут назад вел себя высокомерно, кажется, что обещания наказания было достаточно, чтобы спровоцировать твои самые глубокие, самые темные тайны. Ты узнаешь, что это такое, Lenochka?
Я яростно качаю головой, но останавливаюсь, когда он отводит мои волосы в сторону, чтобы его губы снова могли найти мое ухо. С закрытыми глазами все усиливается — его бессердечное прикосновение, его теплое дыхание, его запах — та опасная смесь дерева и кожи.
— Ты мазохистка по отношению к моему садизму, Лия.
— Заткнись!
— Это одиннадцатое. Открой глаза, или будет двенадцатое.
Я медленно делаю это, глядя на свои связанные руки, чувствуя беспомощность в костях. И все же, определенный тип свободы переполняет меня. Что-то такое, что я испытывала, только когда была пьяна и бродила по улицам без всякой цели, кроме как остаться в живых.
— А теперь считай, или он увеличится.
Я не понимаю, что он имеет в виду, пока ремень не свистит в воздухе, прежде чем опуститься на мою задницу.
Мне хочется закричать, выразить физическую боль, но я отказываюсь показывать ему свою боль и удовольствие. Я прикусываю губу.
