Она небрежно сложила руки на груди, словно выставленный перед нею лот не заслуживал высокой оценки.
Хуже всего Эриту стало, когда она зашла ему за спину. Казалось, этому постыдному осмотру не будет конца. Мышцы его ног, спины и ягодиц напряглись и одеревенели. Графу пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы не подхватить с пола измятый халат, как испуганная девственница в свою первую брачную ночь.
Проклятие, о нем ходила слава завзятого повесы, виртуоза по части любовных афер. Ему доводилось стоять обнаженным перед великим множеством женщин. Но никогда он не чувствовал себя таким… голым.
Это было ужасно, невыносимо. Эрита мутило от отвращения.
И Оливия знала об этом, чертова ведьма.
Граф стиснул зубы, готовясь выдержать это испытание. Он охотно вынес бы самые изощренные пытки, порожденные ее фантазией, лишь бы растопить ледяную броню, окружавшую Оливию.
Он почувствовал, как ее горящий взгляд пробежал по его спине, от ягодиц к скованным напряжением плечам со вздувшимися буграми мышц. Куртизанка обошла его и остановилась, глядя в глаза.
— Ложись на кровать. — Ее лицо казалось бесстрастным, как гипсовая маска. И таким же холодным. Чуть раскосые тигриные глаза Оливии обещали возмездие, наказание и… блаженство.
Все так же молчаливо Эрит перешел в спальню, приблизился к кровати, лег и вытянулся. В наступившей тишине отчетливо слышался каждый звук. Эрит различил тихий шелест юбок Оливии. Подобрав по дороге халат графа, она швырнула его на кресло в спальне.
Сердце Эрита учащенно забилось: странное смешение чувств овладело им. Радостное волнение и вместе с тем тревога. И еще мужской гнев, обида, которую он не смог в себе подавить.
Хотя во всем происходящем ему некого было винить, кроме себя самого.
Никогда еще женщина не отдавала ему приказы. Тем более в спальне. Эрит привык главенствовать. И, черт возьми, ему нравилось играть первую роль.
Повиноваться прихотям женщины было ему внове, а потому он испытывал тревожное чувство. Однако чутье подсказывало ему, что лишь укротив свою гордость, он сможет предоставить Оливии подлинную свободу. Если ради этого придется вытерпеть минутное унижение (Эрит отчаянно надеялся, что дальше Оливия не зайдет), он готов поступиться самолюбием.
Черт побери, если бы только раз она испытала настоящее желание, Эрит не задумываясь, ринулся бы в адский огонь и с улыбкой смотрел бы, как пламя пожирает его плоть.
Напоминание о том, как много поставлено на карту, укрепило дух, лихорадочное напряжение отпустило Эрита. И все же он невольно вздрогнул, когда Оливия, обхватив пальцами его запястье, завела ему руку за голову.
От ее уверенного, лишенного всякого соблазна прикосновения Эрита словно опалило огнем. Стиснув зубы, он призвал на помощь все свое самообладание.