И с каждым днём становилось всё тяжелее, и тяжелее. У нас с Робом настолько сбился режим дня, что к началу апреля мы начали спать по пять-шесть часов в сутки, ежедневно урезая привычное время своего сна минимум на два часа. Вскоре мы заметили, что, заботясь о детях, перестали заботиться о собственном здоровье, что особенно остро отразилось на нашем питании. Бывали дни, когда мы всего дважды в сутки уделяли время приёму пищи, а сама еда перестала являться для нас источником наслаждения, неожиданно перейдя в разряд банального топлива. Мы готовили на скорую руку самые незамысловатые и не самые полезные блюда, часто заказывали еду на дом, начали прибегать к разогреву старой пищи…
Наши силы иссякали практически одновременно, но никто из нас всё ещё не начинал жаловаться, хотя мне, наверное, уже и стоило бы начать. Да, мальчики были просто чудесными, они были далеко не самыми шумными детьми в мире, легко засыпали и по ночам не беспокоили нас без лишней надобности, однако, не смотря на всю свою любовь к детям во всём мире в принципе, которая, впрочем, никогда не была у меня ярко выраженной, как, например, это было у Пени, я не могла похвастаться наличием у себя материнского инстинкта. Если быть более конкретной – никакого материнского инстинкта у меня не было и в помине. Я уставала от этих детей, не находила в себе сил поменять промокшие после изнурительной прогулки памперсы, не хотела подниматься с постели, чтобы разогреть остывшую смесь и покормить их ею, после чего мне обязательно приходилось идти в ванную, чтобы поменять свою запачканную в кашу или какашки ночную рубашку… За полтора бессонных месяца своего псевдоматеринства я откровенно устала быть матерью детей, которых даже не рожала, что иногда вызывало во мне прилив агрессии, который я срывала на боксёрской груше, специально для меня подвешенной в углу гостинной тонко чувствующей мой настрой Полиной. Но я не собиралась ни запираться в ванной и рыдать, ни срываться на грубость и тем более на крики во время общения с людьми, и особенно с детьми, ни жаловаться кому бы то ни было, тем более Робину, ни делать ничего из разряда того, что могло бы определить меня, как слабую личность. Я просто продолжала кормить, менять, стирать, не спать, качать и бить-бить-бить свою грушу, пока Робин был в своём клубе, а дети умиротворённо спали в своих колыбельках. Но уже к середине апреля у меня не осталось сил и на грушу.
