Ума не приложу, как праздновать, да и что дарить, если честно, тоже, — съезжаю на самую простую тему.
— А-а-а, точно. Прости, я забыла, — сникает Кэт.
— Неудивительно. Но! — выставляю перед собой палец, — Ты делаешь большие успехи. Говорю тебе как человек, который был с тобой, считай, каждый день на протяжении всего пути восстановления.
— Мне действительно уже лучше, — пожимает худыми плечами. Приглядываюсь к Кэт внимательней. Однажды она уже обвела нас всех вокруг пальца. И верить ей абсолютно было бы слишком оптимистично. Впрочем, кажется, на этот раз она не лукавит.
Таир прощается взмахом руки и уходит, а мы с Кэт отправляемся на растяжку.
— Это видно. Скорее бы тебя уже вернули в офис. Мы просто зашиваемся, — пыхчу, меняя ноги. Думаю, если бы жир на животе позволял, я бы наклонилась гораздо ниже. Действительно, какая-никакая победа. Может, даже Таир не врал, когда сказал, что я делаю успехи? И вовсе не стремился польстить, а просто констатировал факт.
— Сколько это будет Таю? Девятнадцать? И почему он Тай? Все спросить хотела.
Наличие интереса к чему бы то ни было — явный признак выздоровления. Я буду свиньей, если этот самый интерес не поощрю, хотя есть опасение, что Кэт не ограничится моим объяснением. И тогда придется либо увиливать, либо рассказывать то, о чем я вообще предпочла бы забыть.
— Девятнадцать ему стукнет. А Тай — потому что он всему офису прожужжал уши, рассказывая о том, как переберется в Таиланд, съехав от гиперопекающей матери сразу за три тысячи километров, — улыбаюсь, будто мне вовсе не страшно однажды остаться совершенно одной. А ведь положа руку на сердце, эта мысль пугает меня до трясучки.
— Ты очень рано его родила, да? — констатирует очевидное Кэт.
— Угу. В семнадцать.
Мы встаем. Катя вешает коврик для йоги на кронштейн, я убираю за нами мячи.
— А его отец что же?
У меня есть заученный ответ на этот вопрос. Ответ, который запасен на такой случай для посторонних, потому что обрушивать на них правду было бы слишком жестоко. Кому охота слушать о том, как меня изнасиловали девчонкой? Да и как в таком признаешься между делом?
— Никита был зачат в результате изнасилования.
— Ох… — широко распахивает глаза Кэт.
— Как ты понимаешь, я ни о чем не жалею. У меня прекрасный сын. Но отца у него нет, это да.
— Прости, пожалуйста. Я не знала.
— Пустяки. Я давно отпустила эту историю.
И здесь я не лукавлю. В свои тридцать шесть я уже и не помню ничего из того, что случилось в мои шестнадцать.
