В бескрайних просторах земного шара жили люди, но их мир был затянут невероятной тьмой. Оцепеневшие смотрели на свет из узких дырок, где оставались единицы сознания способные к ясновидению. Атмосфера была полна мрачными оттенками и глубиной тайн, скрывавшихся за кажущейся нормальностью повседневной жизни....
Но, а как по-другому? Ничего другое на ум не приходит.
Стараюсь убедить, объясняю.
Говорю, что посадят не меня, а ее. Известно, кого виноватым сделают. Это ж она убийца. Как складно получается. Сама подумай, говорю.
– Наняла такси, отвезла подальше в лес надоедливого мальчишку и отравила, безжалостно убила. А?
Что-то мои рассуждения делают только хуже.
Лицо ее бледнеет. Не хватало еще, чтоб сознание потеряла.
– Просто сделай! Доставай, говорю!
Мнется.
Ковыряет подлокотник, никак не разложит. Отдергивает руку, облизывает палец.
– Ноготь сломала, – злится.
Смотрю на приборку, стрелка в красной зоне вздрагивает и падает. Улеглась. Все, блин, приплыли… бензина совсем нет. Сколько сможем еще так проехать? Километр, два? Сто метров? Десять?
– Выбрасывай труп! Скорее!
Соня визжит, перескакивает на переднее сиденье и впивается своим сломанным ногтем мне в плечо.
– Да что с тобой? Совсем дура?
Она не отвечает. Трясется, хрипит, на лице застыл немой ужас.
Смотрю в зеркало, в дырке из багажника торчит голова Кирилла.
Живой.
Говнюк не умер! Живой, засранец!
– Дура, сядь! Живой же. Чего дергаешься? – Не могу сдержать радости.
Видимо, перепутали.
Может, он просто отключился от выпивки. Хрен знает. Детский организм так вот резко отреагировал на спиртное.
Кирилл выбирается, морщит лоб недовольно. Скрещивает руки на груди. Обижается, наверное, на нас.
– Хорошо, не выбросили, – подбадриваю Соню.
А сам думаю – жаль, не успели. Пусть мелкий спасибо скажет, что стриптизерша медлительная попалась. Моя б воля, лежал бы он сейчас на обочине, завернутый в плед, и ждал, пока бродячая собака им пообедает.
– Опять не получилось. – Его голос непривычно грустный. – Досадно. И больно. Каждый раз больно.
Я смотрю в зеркало, на фоне мигалок сидит расстроенный Киря, трогает себя за лицо, разминает шею. Похоже, совсем не на нас злится. Он расстроен чем-то своим. Понятным только его индиговскому мозгу.
О чем он говорит? Что там у него не получилось? Плевать. Теперь мне грозит максимум штраф. Я не убийца.
– Вы меня в багажник? Как сраный чемодан? – Не успевает договорить, замечает преследователя. – О. Да у нас погоня! – Оживляется, расползается в своей гадкой брекетовой улыбке.
Да, мать твою, погоня. Из-за тебя, урода малолетнего, за нами теперь гонится пузатый постовой.
Я говорю, что сейчас, раз он жив, можно остановиться.
