– И никакого испорченного телефона. Не нужно трудиться, нас дураков учить. Я вот за себя не ручаюсь. Могу забыть что-нибудь в ответственный момент, перепутать.
Шульгин говорил это вполне серьезно, якобы болея за дело. Мол, смелости нам не занимать, а вот ума и сообразительности… Антон тоже, не поймешь – всерьез или подыгрывая Сашке, ответил успокаивающе:
– Не бойся. Я так объясню, что и захочешь, не перепутаешь. А насчет чтобы самому, я уже объяснял. Вот Дмитрию, кстати. Земля – ваша, Валгалла – тоже выходит, что ваша, раз вы ее открыли и застолбили. Пришельцы на вашу историю посягают, чтобы своих целей добиться, я здесь совсем как бы и ни при чем. Меня физически не существует. Я могу и уйти, если настаиваете. Сами во всем разбирайтесь. Когда Дмитрий мне Книгу отдавать не захотел – я разве спорил? Сейчас тоже не стану. Между прочим, Книга еще свою роль сыграет. Когда аггры протест заявят, что мы конвенцию нарушаем и землян против них вооружили, как раз и выяснится, кто ее первый нарушил, когда и как. Факты там неопровержимые.
Воронцов тогда согласился, что Антон в принципе прав. Да ведь и нельзя было не согласиться, раз Новиков с Берестиным, вернее их тела оставались на Валгалле в руках пришельцев и без помощи Антона спасти их шансов не просматривалось. Дмитрий сам вызвался еще раз сходить в сорок первый год. Кому же, как не ему? Опыт есть, обстановку знает, форму носить не разучился. Шульгин, при всех его достоинствах, человек не военный. Левашов тем более. Вот на втором этапе, на Валгалле, у них лучше получится.
Дмитрию даже готовиться не нужно было. Броневик его стоял во дворе Замка, где Воронцов его оставил, вернувшись с Книгой, требовалось только скорректировать карты с учетом вновь возникших обстоятельств.
Последний час перед отправлением Воронцов провел с Наташей в том самом кабинете, где они встретились.
– Я боюсь, Дим, – говорила она, держа его за руку. – Ты не обижайся, но какое-то предчувствие меня мучит. Понимаю, что не нужно этого говорить, и ничего не могу поделать… Война ведь там настоящая.
– Какая там война… Я в тыл иду. В наш и в глубокий. А что может случиться в глубоком тылу с личным другом товарища Сталина? Почтительный прием, оркестр играет встречный марш. Садись перед экраном и наблюдай за отдаваемыми мне воинскими почестями.
Сказал, и понял, что сказал не то. Хорошо, что Наташа не уловила прямого смысла последней фразы.
Но он и вправду не видел в намеченном предприятии особого риска. Появиться в штабе фронта, встретиться с Берестиным, потом вместе с ним поехать в Москву к Новикову и обеспечить внезапное для пришельцев возвращение их на Валгаллу. И на этом все. Он с неожиданным удивлением отметил, что его тянет туда, в войну.