Во дворец прибыла особа непонятного происхождения — Джина, и кажется, ее ждет самый тяжелый месяц в жизни. Здесь ожидают пышный прием и множество важных знакомств с принцем, а не монастырь с полным отсутствием забот о полях и полянах.
— Вы сейчас должны чувствовать лишь одно — радость, — упрямо заголосил Эдмунд, — потому что завтра ваш сын станет королем Хегея. Но вы, кажется, совершенно позабыли об этом, ваше величество.
В нем кипела обида и ненависть, ибо на рассвете Генриетта позволила себе недопустимое — оскорбила его в присутствии слуг. Невероятная глупость в сложившейся ситуации.
— Я никогда не забываю об этом, сын мой, — проговорила она довольно ласково, — и действую только в ваших интересах, возможно, переходя грани, но таков мой материнский долг — наставлять вас на путь истинный.
Ее рука накрыла его спокойно лежащую на столе кисть. Эдмунд резко повернул голову.
— Я есть правда и истина, я — закон, я — монарх! Я не нуждаюсь в ваших наставлениях!
— Сын мой, я…
— И я не понимаю, — между тем взревел принц, — для чего сейчас обсуждать то, что очевидно и не подвергается сомнению?
Королева опустила взгляд долу с притворным смирением. Все-таки Эдмунд станет королем, капризным королем, которому она должна подчиняться.
— Я лишь говорю о своем предчувствии, — сдержанно вымолвила она, — которое редко меня подводило.
Эдмунд покраснел, белки его глаз тоже налились кровью. Он громыхнул по столу кулаком:
— Все вон!"
"Когда лорды вопросительно уставились на королеву, она лишь прикрыла веки. Зал стремительно опустел, и она сказала сыну:
— Сейчас нам обоим тяжело, Эдмунд, но ты должен слушать меня, потому что…
— Ты хочешь выставить меня дураком? — закричал принц, вскакивая на ноги.
— Нет, — примирительно протянула Генриетта, — нет, сын, это не так. Я на твоей стороне. Но ты чуть было все не испортил с этой девчонкой. Зачем нужно было бить ее? Эдмунд, она гарант нашей безопасности.
— Ты унизила меня! Предала! — все еще восклицал тот, энергично ходя по залу, — я буду вынужден поменять слуг, к которым привык, чтобы они не разносили слухи, чтобы никто не смел шептаться за моей спиной.
— Эдмунд, — укорительно.
— Мы делаем только то, что хочешь ты! А как же мои желания? Я — король! И я хотел выдрать эту потаскуху! А теперь ее заберет Райт!
Он сел на стул, понуро опустив голову. Усмирился, но все еще скрежетал зубами.
— Может быть, — отозвалась Генриетта, — но только после того, как Райт подпишет отречение.
— А потом? Он просто уедет? — упавшим голосом спросил Эдмунд.
— Да, мой дорогой, потому что его армия все еще будет у стен Хегея.
