Мол, никогда на базе ничего не пропадало, да и не дело это, что единица огнестрельного оружия где-то гуляет. Сказал, что о случившемся обязательно заявить надо.
– Нет, он сказал, что сам это сделает. Потом, когда я…
Он вдруг смутился и замолчал, не закончив фразу. Саша попыталась представить, что именно могло стать причиной такой отсрочки, и вдруг ее осенило.
– Простите, Алексей Николаевич, в тот день вы ушли в лес нетрезвым? И заснули именно поэтому? И Петр Степанович решил подождать с заявлением о пропаже вашего ружья до тех пор, пока вы протрезвеете?
– До тех пор, пока я просплюсь, – мрачно подтвердил Богатов. – Если бы выяснилось, что я в пьяном виде бродил с ружьем по лесу, да еще его потерял, у меня бы лицензию забрали. Я ведь даже не очень отчетливо помнил, что оставил ружье именно у этого озера, а не где-нибудь в другом месте. В общем, он меня привел в мой номер и спать уложил. Назавтра я хотел у него узнать, сообщил он кому-то про пропажу или нет. Но в тот день Петр выходной был. На базу не пришел, а искать его в деревне я не пошел. Голова ужасно болела, если честно. А на следующее утро его и застрелили. Тут уж я, конечно, про ружье рассказал, да что толку.
– И даже несмотря на ваш рассказ, убийство Петра Степановича списали на несчастный случай? – воскликнула Саша.
– Да. Стрелявшего не нашли и ружье тоже.
Саша заметила, что за время своего рассказа Богатов как будто успокоился. По крайней мере, он уже не вел машину, вцепившись в руль побелевшими от напряжения руками. И говорил спокойно, и дышал размеренно. Нет, говорить про пропажу своего ружья и убийство Вершинина он совершенно не боялся. Что ж, так и запомним.
– Алексей Николаевич, а о чем вы тогда с Петром Степановичем разговаривали? – спросила она, чтобы зайти, как говорится, с другого бока.
– Ну, пока вы от озера, где вы заснули, на базу возвращались. Вы сказали, что о чем-то разговорились. Так вот о чем?
Ее спутник снова смутился.
– Я не очень хорошо это помню, если честно. Говорю же, был нетрезвый, да еще спросонья. Он меня фактически тащил, потому что сам я даже шел с трудом. И что-то говорил, чтобы я снова не отрубился. Про большую семью рассказывал. Мол, хорошо, когда у людей много родственников и все они держатся вместе. Про силу рода. Про возвращение к корням. Я, правда, подробнее не помню.
Голос Богатова звучал жалобно.
– Ладно, не помните и не надо, – смилостивилась над ним Александра.
Богатов высадил ее из машины там же, где и подобрал, – недалеко от развилки.
