Здесь было холодно и неуютно, чувствовалось, что помещение нежилое и им почти не пользуются, хоть и следят за чистотой и порядком. Свет керосинки окутывал людей теплым золотистым коконом, из которого зала казалась еще более мрачной и неприветливой.
– Смотрите, – сказал лорд Диглби. – Все мы здесь.
Уизерман поднял лампу. Из темноты выплыло лицо.
Молодой человек с проклевывающимися усиками смотрел прямо перед собой. Вид у него был немного удивленный. Картину обрамляла довольно потертая и неряшливая рама, и Сьюзан невольно подумала, уж не это ли его удивляет.
– Джеремайя Диглби, получил эти владения и построил здесь замок, – объявил лорд. – Вернее будет сказать – перестроил, хотя от прежней крепости на тот момент остались только стены.
Он указал рукой на соседнюю картину. Она была меньше предыдущей и не в такой роскошной раме.
– Его жена, Мария Диглби, урожденная Пентбрук. Родила ему троих детей, из которых выжил только один, и после смерти мужа ушла в монастырь, где вскоре стала настоятельницей. Монахини считали ее своим проклятием.
Уизерман и Сьюзан позволили себе улыбнуться. Лорд покатился дальше.
– Вы говорите, медальон восемнадцатого века, так? – донесся из темноты его голос. – Тогда это должно быть здесь.
Картина была огромной. Чтобы разглядеть ее, всем троим пришлось отступить на середину зала, а света лампы едва хватило, чтобы вырвать ее у темноты.
– Джонатан Диглби, его жена и дети, – пояснил лорд.
Все трое были изображены в полный рост, на фоне сельского пейзажа. Женщина, уже в годах, носила строгое голубое платье почти без украшений. Ее супруг, напротив, гордо выпятил грудь, увешанную орденами и лентами, и опирался на трость с набалдашником в виде львиной морды. Его голова чуть отклонилась назад, и от этого лицо, и так довольно хищное и узкое, приобрело выражение надменности и презрения. Он смотрел прямо перед собой, на неведомого зрителя, и весь его вид демонстрировал превосходство.
«Попугай», – подумала Сьюзан. Она перевела взгляд на детей. Два мальчика и девочка стояли возле родителей. Двое из них льнули к матери, а третий, самый старший, смотрел на отца. Его поза выражала восхищение, но в лице и глазах была тоска.
– Боже мой! Это ведь Гейнсборо!
Уизерман подскочил ближе. Лампа в его руке затряслась, и тени заплясали по картине, искажая лица. Сьюзан показалось, что Джонатан Диглби чуть подался вперед и улыбнулся. Она вздрогнула. Но, конечно же, это была лишь игра воображения.
– Да, он самый, – ответил лорд Диглби равнодушно.
