В те эпохальные времена, когда множество знаменитых городов еще не были известны, она уже стояла на передовой международной торговли и политики. Здесь обосновался князь Рюрик, прибывший с Востока где-то в конце X века. Как выглядела Ладога тогда? Когда ей исполнилось уже сто лет или даже больше?...
— Стрела тебе!
— А и спросю! — огрызнулся Витошка. — Может, это еще полуцьсе стрелы цьито-нибудь!
— Ч-то-нибудь, чудо ты чудинское!
Оглядевшись и нигде не заметив Дивляну, Велем поднялся по валу, продрался через кусты и вошел на бывший двор городища. Здесь было почти пусто: начисто сгоревшие постройки когда-то лежали грудой угля, потом заросли травой и кустарником, и теперь только по небольшим продольным всхолмлениям под мхом можно было догадаться, где и как стояли дома.
— Ты чего здесь творишь? — окликнул ее Велем.
— Ой! — Дивляна сильно вздрогнула и прижала руку к сердцу. — Напугал, я ведь заикаться начну!
— А чего бродишь тут одна? Тоже клад ищешь?
— Какой клад? Я души подкармливаю.
— На жальнике подкармливают.
— А вдруг и здесь кто-то есть? — Дивляна огляделась. — Ведь такая драка была страшная, если стрелы до сих пор находят.
— Так то варяги, они тут жили. От Любошичей одна бабка наша осталась, и та тогда в Ладоге жила.
— А до того? Когда Любошичей перебили, когда в первый раз тут все горело? Да и варяги… Пусть лучше упыри добрые будут и сытые, чем злые да голодные.
— Упыри! Скажешь тоже! — Велем, хоть и был взрослым, сильным мужчиной не робкого десятка, невольно поежился.
Уже почти стемнело, и только на краю неба еще виднелись сине-красные полоски. Ветер утих, и над темным берегом далеко разносилась разудалая свадебная песня, которую пели над курганами подвыпившие женщины:
У ворот моей матушкиВырастала травушка,Лели, Лели, Лели!Ёли, ёли, ёли!— подхватывали мужчины и, судя по свисту и топоту, плясали на вершине кургана, где спали их старые матушки, которым надлежало благословить народившихся потомков на скорые свадьбы.
