Альберт просил перечитывать её одни и те же куски по несколько раз, пытаясь уловить суть. Она, наверное, подумает, что он тупой идиот. Только вот он слышал слова, но не понимал их смысла, они влетали в одно ухо и тут же вылетали в другое.
Потому что она была близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов, тепло исходящее от её тела, слышал её дыхание, он смотрел на неё, не отрываясь, понимая, что не так уж часто он может делать это совершенно безнаказанно. На завитки её волос, линию скул, на ресницы, на пальцы, испачканные синей краской…
Она сидела, чуть наклонив голову над книгой и прижимала к строчкам кончик кисточки, чтобы отделить прочитанную часть от непрочитанной. А его мысли были только о том, как она сейчас прекрасна, о том, как это должно быть чудесно, коснуться её шеи пальцами, провести ими вниз, к плечам, прижаться ладонями, сдвигая в стороны лёгкий шёлк платья, и притянуть её к себе. Поцеловать за ухом, вдыхая аромат её кожи…
А потом чуть ниже, и ещё ниже…
Сдвинуть длинный локон, упавший на грудь…
И он сидел, едва дыша, совершенно опьяневший от этой близости, боясь разрушить своим дыханием этот хрупкий момент, стискивая руками край мраморной скамьи и всеми силами удерживая рвущийся наружу огонь.
— Прости, — произнёс он хрипло, — можешь прочесть этот кусок ещё раз?
— Конечно, — она снова начала читать.
И это было очень… очень странное чувство.
Они могли бы сидеть так вечно. А ещё лучше не здесь, а где-нибудь подальше отсюда, дождливым вечером в их доме, в кресле у камина, чтобы она сидела у него на коленях и читала ему вслух. Нет, не книгу о ядах, Боги упаси! Поэмы, свои стихи или что-то о путешествиях, что угодно, а он бы слушал её голос, ласкал её шею, и плечи, и руки, обнимая за талию и согревая своим теплом…
Он представил эту картину так явственно и ярко, и так сильно захотел этого, что пламя внутри сделалось нестерпимым.
Он бы увёз её куда-нибудь далеко. Подальше от Эддара, от семьи Драго, от ядов и стрел. Плевать на место верховного джарта, на деньги, на всё…
И всё равно, где бы это было, он мог быть даже простым лекарем, если бы дома его ждала она. Он согласился бы драть зубы и делать настойку от колик, совсем, как мечтал Цинта, только…
…только захочет ли она такой жизни? Или мечты снова заведут его в тупик?
— Это всё, — голос Иррис вырвал его из клубка сомнений и желаний, — дальше идёт о способах приготовления? Это читать?
— Что? Да… То есть, нет. Да, в смысле, нет, это не нужно.
Альберт встал. Не встал — вскочил, и отошёл к её картине, пытаясь успокоиться. Она рисовала шторм. Он рассматривал рваные мазки и почти видел это буйство стихии.
— В этой картине слишком много силы и ярости… и страсти…
Иррис отложила книгу, тоже встала и, отойдя за мольберт, отвернулась, глядя на море.