Он медленно отстраняется, его разноцветные глаза встречаются с моими.
Что он видит, пока смотрит на меня?
Видит ли он гнев, бурлящий под моей кожей? Мои глаза – жерло вулкана, и в них отражаются его внутренности. Красного цвета. В них так много красного цвета, черт возьми.
Так выглядят внутренности человека, но во мне больше нет крови. Только огонь.
– Ты вспоминаешь о них, когда я касаюсь тебя? – спрашивает он, и его голос становится жестким.
Огонь нарастает, скапливаясь в животе, и поднимается вверх по груди, подобно лаве.
Кто дал ему право трогать меня? Кто вообще имеет право трогать меня?
Моя дрожь усиливается до тех пор, пока у меня не начинают трещать кости и стучать зубы.
Огонь.
Я, не раздумывая, протягиваю руку к пистолету, засунутому за пояс его джинсов, и выдергиваю его. Когда он понимает, что произошло, он отступает назад, поднимая руки в знак капитуляции.
Я навожу пистолет на его чертову голову, и все, что я хочу сделать, – это разнести ее. Я хочу увидеть, как его мозг разлетится от этой пули.
Потому что не вижу лица человека, которого люблю.
Я не вижу его совершенно.
Все, что я вижу, – это абстрактного человека, пытающегося взять у меня то, что он хочет, без моего на то разрешения.
И я хочу, чтобы он сгорел к чертовой матери за это.
Слезы наворачиваются на мои глаза, и зрение затуманивается. Пистолет в моей ладони вибрирует – так сильно дрожит моя рука, но он стоит достаточно близко, чтобы я не промахнулась. А куда попадет пуля – в голову, горло или грудь – мне безразлично.
– Мышонок, – шепчет он.
Я зажмуриваю глаза, прогоняя этот сладкий шепот из своей головы. Я не хочу его слышать. Не хочу, чтобы он смешивался с остальными голосами.
Ведь их так много.
Черт, ты такая узенькая. Ты уверена, что тебя уже трахали?
Не плачь, Алмаз, больно будет только секунду.
Не могу дождаться, когда ты закричишь.
Покажи мне свою кровь, детка. Покажи мне, как сильно я разрываю тебя своим членом.
– Ты ведь ничем не отличаешься от них, да? – кричу я надтреснутым голосом. – Ты ведь и раньше принуждал меня, помнишь? Брал у меня то, что я не хотела отдавать, крал у меня. Так чем же ты отличаешься, а?
Мои глаза жгут наворачивающиеся слезы. И через несколько секунд они проливаются и текут по моим щекам.
– Неужели эти воспоминания не дают тебе спать по ночам? – мягко спрашивает он. – Они мучают тебя?
А потом он оскаливает зубы, и в его глазах вспыхивает ярость.
– Значит, ты думаешь о моих ласках как о чем-то ином, а вовсе не как о гребаном даре богов?
– Теперь да! – кричу я, снова направляя на него пистолет.
Я резко вдыхаю, к моему горлу подбираются рыдания.
Он медленно кивает, и гнев в его глазах гаснет. В глубине души я знаю, что мне стало лучше. Я понимаю, что он злится не на меня.
Он злится, потому что беспомощен.