Мое сердце бешено колотится, и кажется, что оно вот-вот расколет грудную клетку.
Как только машина останавливается, Сибби выскакивает из нее, будто все это время она задерживала дыхание под водой. Она устремляется куда-то, бормоча что-то про оставленных сообщников. Ни у кого из нас не хватает душевных сил переживать за нее сейчас.
– Да. Я знаю, ты, возможно, мало что помнишь, но его зовут Тедди Англер, а его сына – Таннер. И они мои хорошие друзья, – отвечает Зейд.
Он глушит двигатель и спешит к задней двери.
– Продолжай давить на ее грудь, – инструктирует он."
"Быстро и аккуратно он снимает маму с моих коленей, прижимает к своей груди, а я в это время крепко держу руки на ране. Вместе мы подбегаем к входной двери, как раз в тот момент, когда она открывается.
Нас впускают двое мужчин, а папа идет следом. Тепло и уют этого дома мне знакомы, но все же они повергают меня в шок.
Я узнаю обоих хозяев. Старшего зовут Тедди, а младшего – хотя ему никак не меньше сорока – Таннер.
Они ведут нас по коридору в комнату с больничной койкой, капельницей и еще несколькими аппаратами.
На меня вновь накатывает паника, и я оказываюсь уже не в больничной палате Тедди Англера, а в палате доктора Гаррисона. Он стоит передо мной, умоляя пойти с ним, и в его молочно-голубых глазах – безумие. Половины его головы нет, ее снесла пуля Рио, и взору предстают его размозженные мозги.
Нет, нет, нет. Я не хочу идти. Я не хочу…
– Аделин, – громко зовет Зейд, тряся меня до тех пор, пока доктор Гаррисон не исчезает, сменяясь обеспокоенными глазами цвета инь-ян. – Ты здесь, со мной, мышонок. И никто тебя у меня не отнимет.
Я растерянно моргаю, перед глазами туман, а в груди все сжалось от паники.
– Прости, – шепчу я, и недовольство собой начинает заполнять меня вместе с миллионами других чертовых эмоций, которые я с трудом сдерживаю.
– Не надо, детка. Присядь и позволь им сделать свою работу. Твоя мама выживет, хорошо?
– Тедди так сказал? – спрашиваю я, заглядывая через плечо Зейда, но ничего не могу разглядеть за крупной фигурой Тедди и Таннером, стоящим по другую сторону.
Папа сидит в углу комнаты и смотрит на маму с затравленным выражением лица.
– Он ничего не сказал, и это хорошо. Если он оперирует, значит, у нас есть все шансы.
Согласно кивнув, я позволяю ему вывести меня в небольшую гостиную, обставленную зелеными и темно-синими клетчатыми диванами, с ковром из медвежьей шкуры и головой оленя, подвешенной над коричневым камином, в котором полыхает огонь. Пол, стены и мебель сделаны из обожженного дерева, и это придает этому домику уютную и спокойную атмосферу.
Сажусь на диван и уже было начинаю опускать голову на руки, но резко отдергиваю их, вспомнив, что они покрыты запекшейся кровью.