К концу обеда у меня появилось ощущение, будто моя улыбка окаменела, она стала настолько неподвижной и механической, что лицо болело, когда я ее изображал. Но симпатичный мужчина, сидевший напротив меня, Кинтус Л. Уилкерсон Третий («Зовите меня Уилки», – попросил он), вроде бы сиял от удовольствия, заполучив практически не разговаривавшего слушателя, и не хотел упускать такой счастливый случай. Я выслушал отчет о каждой минуте проведенного им на рыбалке дня, как он забрасывал удочку, как повело поплавок, как он подсек... Его жена, Бетти-Энн, ездила верхом на озеро вместе с ним и, пока он рыбачил, поднялась на холмы в сопровождении детей – Саманты и Микки. Потом историю о путешествии по холмам я выслушал от каждого из трех. Они пригласили меня присоединиться к их компании на следующий день. И я заставил себя сказать, что буду очень рад.
После кофе я поднялся, чтобы уйти. Уилкерсоны пообещали встретиться со мной за завтраком, а Йола спросила, удобно ли мне в коттедже.
– Благодарю вас, удобно. – Вспомнил о немецком акценте. Улыбнулся.
– Прекрасно, – бодро проговорила она с отсутствующим взглядом. – Скажите, если вам что-нибудь понадобится.
Я с облегчением вышел из главного дома ранчо и побрел по темной тропинке к пустому коттеджу, прислонился к одному из столбов, поддерживавших крышу, и смотрел на ряды вершин, бледно сверкавших в неверном свете луны. Одинокое облако медленно плыло по темному небу. Голова болела, будто мои мозги хотели взорваться и выплеснуться наружу.
Как я сумею продолжать это? Обед совершенно вымотал меня. Еще полчаса – и я бы не вынес. Не знаю, что делать с собой. Бесполезно молиться – не верю. Если я пойду к доктору, он даст мне бутылку микстуры и совет взять себя в руки. Ничего нельзя сделать, надо просто переждать, пока не станет лучше. Если бы я мог убедить себя, что потом станет лучше, то по крайней мере мне было бы за что уцепиться.
Где-то в долине заржал жеребец.
Может быть, это Крисэйлис. Если его нет на ранчо Хай-Зии, то, наверно, он где-то поблизости. Видимо, Кибл знал, что делал, когда посылал меня охотиться за лошадью, потому что, очевидно, на рабочем уровне я еще могу функционировать нормально. Возможность сосредоточиться на деле действовала как рубильник, который отключал душевное смятение. Если бы я мог двадцать четыре часа в день сосредоточиваться на работе, жизнь сразу стала бы проще.
Одна беда – это невозможно.
На ранчо держали примерно сто двадцать лошадей.
