Танцы с девушками на Лужайке в дни праздников даже и близко не походили на это. Перрину захотелось, чтобы подул ветер и охладил его.
Танцующие девушки тихонько засмеялись; раздался стук бус, когда они отбросили свои длинные волосы за плечи, и Перрин решил, что лицо у него наверняка пылает. Потом к девушкам присоединилась женщина чуть постарше, она стала показывать им, как нужно танцевать. С тяжелым вздохом Перрин перестал отводить взгляд и закрыл глаза. И все равно, даже с закрытыми глазами, девичий смех дразнил, насмешничал, будто щекотал его. Даже зажмурившись, он по-прежнему видел их. Бисеринки пота выступили у него на лбу, и ветра Перрину крайне недоставало.
Если верить Раину, часто этот танец девушки не танцевали, а женщины — совсем редко, и, по словам Илайаса, выходило, что теперь они танцуют каждый вечер исключительно из-за смущения Перрина.
— Я должен поблагодарить тебя, — сказал ему Илайас, тон его был рассудительным и торжественным. — У вас, молодых ребят, все по-другому, но в моем возрасте требуется много больше, чем костер, дабы согреть мои кости.
Перрин лишь нахмурился. Было что-то такое в походке удаляющегося Илайаса, что подсказывало: хоть это ни в чем и не проявлялось, бородач про себя смеется.
Вскоре Перрин привык и уже не отворачивался от танцующих женщин и девушек, хотя от подмигиваний и улыбок порой не знал куда деваться. Будь девушка одна, все, может, и было бы нормально, — но когда их пять или шесть, и все они на него смотрят... Ему никак не удавалось справиться со смущением, от которого у него щеки вспыхивали румянцем.
Потом решила учиться этому танцу Эгвейн. Учили ее две девушки, которые танцевали в тот первый вечер, они хлопали в ладоши, отбивая ритм, а она повторяла шаги с поворотами, а за спиной у нее качалась одолженная шаль. Перрин порывался было что-то сказать, но затем решил, что для него благоразумнее будет не раскрывать рта. Когда девушки добавили еще и покачивание бедрами, Эгвейн засмеялась, и они втроем принялись глупо хихикать друг над дружкой. Но Эгвейн упорно продолжала учиться; глаза — блестят, на щеках — румянец.
За танцующей Эгвейн горящим, жадным взором наблюдал Айрам. Красивый молодой Туата'ан подарил девушке нитку голубых бус, которую та носила не снимая. Когда Ила впервые заметила интерес своего внука к Эгвейн, ее улыбку сменили обеспокоенные, хмурые взгляды. Перрин решил не спускать глаз с юного мастера Айрама.
Однажды ему удалось застать Эгвейн одну возле раскрашенного в зеленое и желтое фургона.
— Ну как, весело проводишь время? — спросил ее Перрин.
— Почему бы и нет? — Она, улыбаясь, перебирала пальцами голубые бусы у себя на шее. — Чтобы печалиться, как ты, никакого труда не нужно.