Утро тихоокеанского побережья кажется настолько спокойным и умиротворенным, что хочется лишь провести день дома. Прохладный бриз вот уже второй день несет за собой мелкие испорченные вчерашней ночью росы, растворяясь над землей. В таком дожде ни о чём не спрашивают, и каждый может чувствовать себя здесь как дома. Вот именно в этом месте и начинается история, где всё словно тянется, чтобы приоткрыть завесу на тайны прошлого......
Ну конечно, как же я могла не знать, что мой муж вытворяет в моем собственном доме! Вы обвиняете меня в той же степени, что и Стюарта. Говорю вам, я абсолютно ничего не знала!
Она умоляюще протянула ко мне руки – шафрановые птичьи лапы. Я заметил, что ногти ее обгрызены под корень. На лице застыло отчаянное, одичалое выражение.
– Я не знала, – повторяла она, словно какую-то самобичующую мантру, – я не знала! Он был моим мужем, но я не знала!
Ей требовалось отпущение грехов, но я не был готов к роли исповедника.
– Вы должны представлять, что за брак был у нас со Стюартом, чтобы понять, как он мог творить такое без моего ведома.
Мое молчание говорило: «Убеди меня».
Ким склонила голову и начала.
* * *– Мы познакомились в Сеуле, – сказала она, – вскоре после войны. Мой отец был профессором лингвистики. Семья у нас была довольно зажиточная, но поддерживала связи с социалистами, а КЦРУ[112] всех их планомерно уничтожало. После войны они совсем распоясались, убивая интеллектуалов и вообще всех, кто не был слепыми рабами режима.
Она остановилась, посмотрела куда-то мимо меня, собралась с силами и продолжила:
– Когда Стюарт меня нашел, у меня был жар, я заразилась вшами и каким-то венерическим заболеванием, вся покрылась болячками. Это было ночью. Я съежилась под газетами в переулке на задах кафе, куда американские солдаты ходили есть, пить и искать проституток. Я знала, что лучше всего ждать в таких местах, потому что американцы выбрасывали столько еды, что хватило бы накормить целые семьи.
