Автор
Слушая рассказ Лиды о том, как она узнала о ребенке своего мужа, Милена не верит своим ушам. Но когда женщина объясняет, что это не благотворительность, а спасение от гибельного диагноза, Милена начинает понимать страшную правду: ее семья готовится к разрушительному с变革. Она никогда не думала, что когда-то такое случится с ней, но теперь все кажется слишком реальным и невероятным одновременно....
– Она сама виновата во всём, что случилось, – отозвалась мама. – Сама, Арсюш.
Мать протянула руку и, сжав запястье Курилова, прибавила:
– Никто ведь не заставлял её творить то, что стало угрозой для Милочки и наших мальчиков.
Их мальчики. Да, сейчас нужно было сосредоточиться на том, что они в целости и сохранности. Вот только это ни черта не успокаивало.
– И всё равно… У меня так дерьмово на душе из-за того, что Ники может не стать в любой момент, а Лиды даже не будет рядом.
Он посмотрел на мать, которая упрямо поджала губы.
– Арсений Викторович…
Голос врача, выглянувшего из-за дверей, донёсся до Арса словно через толщу воды. Он вскинул голову и сердце его тут же остановилось на несколько мгновений.
– Да? – спросил шёпотом, предвидя самое худшее.
– Вы можете пройти к дочери. Она без сознания. У вас будет пять минут, чтобы попрощаться.
Попрощаться. Это жуткое слово упало откуда-то сверху многопудовой гирей. Прибило к земле, понудило вжать голову в плечи.
– Господи… Господи! – всхлипнула рядом мать.
Он и это услышал так, как будто слова прорвались через бетонную преграду.
– Попрощаться? – выдавил из себя, поднимаясь на ноги.
– К сожалению, мы не можем ничего сделать.
Он направился следом за врачом, едва передвигая ноги. К ним тоже будто бы было что-то привязано. Внутри всё противилось. Эта ноша оказалась слишком непосильной. Но наверное, сейчас он даже был рад тому, что Лида не видит всего этого ужаса. Хотя, понимал, что этого она ему не простит.
Когда оказался рядом с дочерью, почудилось, что она уже не здесь. Ника дышала – редко и поверхностно. На восковых чертах проступило то, что можно было назвать касанием смерти.
Его маленькая дочь, безгрешный крохотный ангел.
– Вероничка… девочка моя, – шепнул пересохшими губами и, взяв пергаментную руку дочери, поднёс её к лицу.
Под бледной кожей проступала каждая венка, а сама ладонь была прохладной и невесомой.
Слёз не было. В глазах непереносимо пекло, но плакать Курилов не мог. Лишь только стоял, сгорбившись, склонившись к дочери и считал каждую секунду.
А после пять минут истекли.
