Он был восхищен: Билл употребил слово, которое мама относила к так называемым «очень нехорошим словам». Бен ни разу в жизни не произносил ни одного «очень нехорошего слова», хотя в позапрошлый канун Дня Всех Святых написал одно на телеграфном столбе, очень мелкими буквами.
— Бауэрса посадили рядом со мной на экзаменах, — наконец произнес Бен. — Он хотел у меня списать, а я не дал.
— Ты, верно, хочешь умереть молодым, парень, — в восхищении заметил Эдди.
Билл Заика расхохотался. Бен устремил на него взгляд, уж не смеется ли он над ним. Трудно сказать, как он удостоверился, что Билл смеется не над ним, однако же он понял это и улыбнулся.
— Видно, к тому дело идет, — сказал Бен. — Во всяком случае, ему придется ходить летом в школу, а потому он со своими дружками устроил мне засаду, и вот что из этого вышло.
— У т-тебя т-такой вид, б-будто они т-тебя хотели зарезать, — сказал Билл.
— Я свалился сюда по откосу с Канзас-стрит. Вон там. — Бен перевел взгляд на Эдди. — Так что, наверное, увидимся с тобой в «неотложке». Мама увидит, на что я стал похож, и как пить дать повезет меня в «неотложку»."
"Билл и Эдди расхохотались одновременно, к их смеху присоединился и Бен. Ему было больно смеяться, кололо в животе, но он не мог ничего с собою поделать и хохотал пронзительно, будто в истерике. Под конец ему пришлось сесть на землю, но когда он звучно шлепнулся в грязь, последовал новый взрыв хохота. Бену нравилось, как дружно в унисон звучит его хохот с хохотом Билла и Эдди. Ничего подобного он прежде не слышал: его голос не терялся в смехе других, такое не раз бывало и раньше, нет, он сливался и в то же время отчетливо дополнял смех друзей.
Бен посмотрел в сторону Билла Денбро, поймал его взгляд, и они оба вновь дружно рассмеялись.
Билл подтянул до пуза штаны, поднял воротник рубашки и, сделав бандитское лицо, зашагал по кругу.
— Я тебя урою, малец, — понизив голос, произнес он. — Ты мне на мозги не капай. Я тупой, зато сила есть. Я лбом грецкие орехи раскалываю. Нассу — будет уксус, насру — цемент. Я Генри Какашка, я здесь за пахана.
Эдди повалился на землю и катался от хохота, держась за живот и постанывая. Бен аж согнулся, склонив голову к коленям, из глаз его струились слезы, из носа — сопли… Он гоготал, точно гиена.
Билл сел рядом с ними, и мало-помалу все угомонились.
— Во всей этой истории одно хорошо, — вскоре сказал Эдди. — Если Бауэрс будет ходить в школу, здесь он тебя вряд ли будет искать.
— А вы часто играете на Пустырях? — спросил Бен. Ему бы в жизни никогда не пришло в голову играть здесь — и дело не в дурной репутации Пустырей — просто он никогда бы до этого не додумался. Но вот он оказался здесь, и что же? Не так уж плохо. Недурно, можно сказать, даже очень: берег низкий, сидеть здесь приятно, вот и солнце скоро сядет.