Она отвернулась, а когда заговорила, голос ее звучал еле слышно.
— Тебе не надо об этом спрашивать.
— Не надо? Кто это тебе сказал? Мистер Роджерс? — Он взял ее за подбородок, крепко сдавив ее щеки пальцами. — Поговори с Томом, — сказал он. — Слышишь, Бев? Поговори с папой.
— Три раза, — нехотя отозвалась она.
— Так, хорошо. Теперь можешь выкурить сигарету.
Бев посмотрела на него недоверчиво, темно-рыжие ее волосы рассыпались по подушкам; на ней были лишь узкие трусики. Глядя на нее, Том снова почувствовал, что у него заводится мотор.
— Кури. Теперь можешь.
Через три месяца они зарегистрировали свой брак. Народу на свадьбе было немного: два приятеля с его стороны и одна ее подруга, которую Том окрестил «сисястой сукой».
Сейчас он стоял на пороге и смотрел на Бев, и все эти воспоминания промелькнули в голове Тома за считанные секунды, точно в ускоренной съемке.
Бев склонилась над нижним ящиком комода, который она называла «повседневный», и принялась доставать оттуда белье и бросать в чемодан. Это было не то белье, которое ей нравилось, не гладкие шелковые комбинации, а хлопчатобумажные, как у девочки-подростка, большей частью выцветшие от времени. Ночная сорочка походила на ночную рубашку из фильма «Дом в прериях». Бев пошарила в глубине ящика, не завалялось ли там еще какое белье.
Между тем Том Роуган, бесшумно ступая по лохматому ковру, приблизился к платяному шкафу. Он шел босиком, и его шаги были не слышны, как легкое дуновение ветра. Опять эта сигарета! Вот что его бесило. Много времени прошло со дня того первого урока. Были и другие уроки, он проводил их часто. Не раз в жаркие дни Бев приходилось надевать блузки с длинными рукавами и даже джемперы, застегивая их наглухо на шее. А в серые ненастные дни она частенько ходила в защитных очках. Но тот первый урок был неожиданным и основательным.
Том забыл про телефонный звонок, прервавший его первый сон. Его волновало лишь одно — сигарета. Если Бев сейчас курит, значит, она забыла Тома Роугана. Разумеется, на какое-то время, лишь на короткий отрезок времени, но даже оно тянется уже чертовски долго. Неважно, что могло ее заставить забыть о нем, Томе. Подобных вещей вообще не должно быть в его доме, какими бы причинами они ни вызывались.
На двери чулана с внутренней стороны висел широкий черный кожаный ремень. Пряжки на нем не было, он давно ее снял. На месте пряжки Том Роуган свернул ремень вдвое и завязал петлю. В нее-то он и просунул руку.
«Том, ты плохо себя вел, — иногда говорила ему мать. Впрочем, «иногда» не совсем подходящее слово, вернее было бы сказать «часто». — Подойди сюда, Томми. Я должна тебя отлупить».
Все его детство так или иначе связано с поркой.