– Любой нормальный дом превращать в склад всевозможных шкатулочек, подушечек, вышитых салфеточек и прочей дамской дребедени.
Последние слова он сказал таким пренебрежительно-насмешливым тоном, что мне стало обидно.
– Речь идет не о шкатулочках, а об обычной чистоте, милорд, – не смогла смолчать в ответ. – Надеюсь, против уборки вы ничего не имеете против?
Каллеман достал из кармана портсигар, прикурил короткую сигарету и задумчиво посмотрел на меня сквозь вьющийся над тлеющим кончиком дым.
– Вы не уйметесь, не так ли? – криво усмехнулся маг. – Что бы я ни сказал?
– Увы, милорд.
Я улыбнулась и развела руками.
– Да, все-таки это была плохая идея – жениться на вас.
Черные глаза смотрели на меня пристально, и я не могла понять, чего в них больше – злости или насмешки.
– Если помните, милорд, вы сами это предложили.
Не знаю, какая змея меня укусила, но я не смогла промолчать. Или это на меня так свобода подействовала?
– Знали бы вы, как я об этом жалею.
В мою сторону поплыла струйка дыма.
Жалеет… На душе стало тоскливо. Хотя, чего я хотела? Каллеман с самого начала не скрывал своего отношения ко мне, так с какой стати я решила, что сумею завоевать его расположение?
– Мы можем легко исправить эту ошибку, – посмотрела на мага. – Завтра же пойдем в префектуру и расторгнем этот никому не нужный брак."
"Каллеман ничего не ответил. Он отвернулся и молча курил, глядя в отмытое до прозрачности окно. Ночь легко преодолевала невидимую стеклянную преграду, заглядывая в столовую, как голодная приблудная кошка, рассчитывающая поживиться лакомым кусочком. Лицо мага было мрачным. Высокий лоб глубокими бороздами пересекли морщины.
– И что вы будете делать дальше? – не поворачиваясь, негромко спросил Каллеман. – После того, как получите свободу и окажетесь в полном одиночестве?
Голос его звучал как-то странно.
– Сниму комнату и найду работу, – не задумываясь, ответила я.
А что? Это было моим самым заветным желанием. Наконец-то ни от кого не зависеть и самой зарабатывать деньги. Не чувствовать себя обязанной, не унижаться, не быть должной. За годы своего сиротства я слишком хорошо узнала, как горек хлеб чужих «благодеяний», и теперь, при одной мысли, что не придется больше ни под кого подстраиваться, душа радостно встрепенулась, и сердце забилось сильнее.
Самостоятельная жизнь представлялась мне необыкновенной и чудесной. Я словно воочию увидела чистенькую комнатку с узкой кроватью, маленьким половичком и веселыми ситцевыми занавесками на широком, разделенном свинцовым переплетом, окне. И герань в горшочке увидела – мохнатую, с кружевными по краю розовыми цветами, с жирными сочными листьями и крепкими черешками. Она плотно сидела в расписном голубом горшке, сытая и благодушная.