Он убедился в том, что дверь заперта, и вынул из нагрудного кармана тщательно упакованную между двух кусков плотной бумаги фотографию. Молодые веселые лица улыбались ему с берега, на заднем плане виднелись катающиеся на лодках. Он не очень-то хорошо знал этот район Москвы. Кажется, как раз здесь стадион «Наука». Когда-то, еще пацаном, он ездил сюда болеть за своего соседа по парте, игравшего в регби. «А ведь там, наверно, можно найти тех, кто помнит этих мальчишек».
Он снова вгляделся в лицо Скронца. Напоминает кого-то. Очень даже сильно напоминает Где-то Турецкий видел этого человека, более того, он был совершенно уверен, что видел его недавно. Да и в Пупоте мерещилось что-то неуловимо знакомое, хотя и в значительно меньшей степени.
Михаил Микешко уже очень давно не выходил из дому иначе как в сопровождении двух охранников. А с некоторых пор ввел себе за правило непременно надевать пуленепробиваемый жилет. Это было, конечно, неудобно, особенно когда на Петербург нападала влажная летняя жара, которая переносится куда хуже более высокой температуры при сухом воздухе.
Но теперь, поздней осенью, это неудобство ощущалось уже меньше, а вопрос личной безопасности встал значительно острее, после того как основанный им пенсионный фонд объявил о своей несостоятельности и приостановил выплаты по вкладам.
У закрытых дверей толпились отчаявшиеся вкладчики, поговаривая о том, чтобы передать дело в суд. Но по этому поводу Микешко был совершенно спокоен – в отличие от пенсионеров он хорошо знал российские законы и прекрасно отдавал себе отчет в том, что привлечь его к судебной ответственности абсолютно не за что. Он организовал частное предприятие, которое действовало на свой страх и риск, и люди, которые вкладывали в него свои деньги, также рисковали. Не получилось, ребята, бывает…
Правда, для самого Микешко банкротство его компании вовсе не было неожиданностью. Так оно и было задумано с самого начала. Все просчитано и промерено. И то, что в результате этой операции не только значительно возрастет личное состояние семьи Микешко, причем не как-нибудь, а за счет ограбления доверчивых людей, отдавших ему последнее, нисколько не волновало Михаила.
Он мыслил исключительно голыми цифрами, остальное его не интересовало.
Микешко мало кто любил, а сам он, как утверждали некоторые из тех, кто знавал его раньше, был по-настоящему привязан только к своим лягушкам.
Нечто человеческое можно, наверное, найти в каждом. Если покопаться, у любого найдется своя слабость. Такой ахиллесовой пятой Михаила Микешко была любовь к террариуму и его обитателям: лягушкам, жабам, тритонам, ящерицам, черепахам.