В комнате с туалетным столиком, сплошь заставленным баночками и хрустальными флаконами, замер.
– Боже, это ее шкатулка. И веер ее.
– А я все надеялся, все верил, что это не так…
Следующий трюк посвящался японцу, сопевшему за спиной. Ему это должно было понравиться.
Момус вынул из ножен шпажонку и с искаженным лицом процедил:
– Нет, лучше смерть. Такого позора я не вынесу.
Прыщавый Тюльпанов ахнул от ужаса, зато камердинер взглянул на опозоренного мужа с нескрываемым уважением.
– Самоубийство – тяжкий грех, – заговорил агентик, прижимая руки к груди и очень волнуясь. – Вы погубите свою душу и обречете Ариадну Аркадьевну на вечные страдания. Ведь тут любовь, ваше превосходительство, что уж поделаешь. Надобно простить. Надо по-христиански.
– Простить? – растерянно пролепетал несчастный камергер. – По-христиански?
– Да! – горячо воскликнул мальчишка. – Я знаю, это тяжело, но потом у вас будто камень с души упадет, вот увидите!
Момус потрясенно смахнул слезу.
– И вправду простить, все забыть… Пусть смеются, пусть презирают. Браки заключаются на небесах. Увезу ее, мою душеньку. Спасу!
Он молитвенно возвел глаза к потолку, по щекам заструились качественные, крупные слезы – был у Момуса и такой чудесный дар.
Камердинер вдруг оживился:
– Да-да, увозич, увозич домой, сафсем домой, – закивал он. – Очень курасиво, очень брагародно. Зачем харакири, не нада харакири, не по-фрисчиански!
Момус стоял, смежив веки и страдальчески сдвинув брови. Те двое, затаив дыхание, ждали – какое чувство возьмет верх: уязвленное самолюбие или благородство.
Победило благородство.
Решительно тряхнув головой, Момус объявил:
– Ну, так тому и быть. Уберег Господь от смертного греха. – Он сунул шпажку обратно в ножны и размашисто перекрестился. – Спасибо тебе, добрый человек, что не дал пропасть душе христианской.
Протянул заморышу руку, тот со слезами на глазах стиснул Момусу пальцы и отпустил нескоро.
Японец нервно спросил:
– Везчи гаспадзя домой? Сафсем домой?
– Да-да, друг мой, – с благородной печалью кивнул Момус. – Я в карете. Тащи туда ее вещи, платья, без… без… безделушки. – Голос его дрогнул, плечи затряслись.
Камердинер с готовностью, будто боясь, что скорбный муж передумает, кинулся набивать сундуки и чемоданы. Прыщавый, кряхтя, таскал поклажу во двор. Момус снова прошелся по комнатам, полюбовался японскими гравюрками. Попадались и презанятные, со скабрезностями. Парочку попикантней сунул за пазуху – Мимочку повеселить.
