Первым вылез немой Кузьма, настороженно позыркал по сторонам (Момус пригнулся), походил вокруг дуба, махнул рукой. Подошел Самсон Харитоныч, крепко держа за руку блаженного Паисия. На облучке остались сидеть еще двое.
Отрок подошел к дубу, поклонился ему в пояс, ткнул в условленное место:
– Берите лопаты! – крикнул Еропкин, обернувшись к саням.
Подошли двое молодцов, поплевали на руки и давай долбить мерзлую землю. Земля поддавалась на диво легко, и очень скоро что-то там лязгнуло (поленился Момус глубоко закапывать).
– Есть, Самсон Харитоныч!
Еропкин бухнулся на коленки, стал руками комья разгребать.
С трудом, кряхтя, вытянул из земли медный, зеленый от времени сосуд (это была старая, видно, еще допожарного времени кастрюля – куплена у старьевщика за полтинник). В полумраке, подхватив свет от санного фонаря, качнулось тусклое сияние.
– Золото! – ахнул Еропкин. – Много!
Сыпанул тяжелых кругляшков на ладонь, поднес к самым глазам.
– Не мои червонцы! Кузя, спичку зажги!
– «Ан-на им-пе-ратри-ца само-дер-жица…» Клад старинный! Да тут золотых не мене тыщи!
Хотел Момус что-нибудь позаковыристей достать, с еврейскими буквами или хотя бы с арабской вязью, но больно дорого на круг выходило. Купил аннинских золотых двухрублевиков и екатерининских «лобанчиков», по двадцати целковых за штуку. Ну, тыщу не тыщу, но много купил, благо добра этого по сухаревским антикварным лавкам навалом. После пересчитает Самсон Харитоныч монеты, это уж беспременно, а число-то неслучайное, особенное, оно после сыграет.
– Плохи твои дела, Самсон, – всхлипнул отрок. – Не прощает тя Богородица, откупается.
– А? – переспросил одуревший от сияния Еропкин.
Отличная штука – когда сразу много золотых монет. На ассигнации не такая уж астрономическая сумма выходит, а завораживает. Жадного человека и вовсе разумения лишает. Момус уж не раз этим странным свойством золотишка пользовался. Сейчас главное было – не давать Еропкину передыха. Чтоб у него, живоглота, голова кругом пошла, мозга за мозгу заехала. Давай, Мими, твой бенефис!
– То ли сызнова мало дал, то ли нет тебе вобче прощения, – жалостливо произнес юродивый. – Гнить те, сироте убогому, заживо.
– Как это нет прощения? – забеспокоился Еропкин, и даже из кустов, за пять сажен, было видно, как на лбу у него заблестели капли. – Мало – дам еще. У меня денег без счета. Сколько дать-то, ты скажи!
Паисий не отвечал, раскачивался из стороны в сторону.
– Вижу. Вижу камору темну. Иконы по стенам, лампадка горит.
