История о художнике Евгении Свиридове, который постоянно откладывает важное на потом, считая, что настоящая жизнь ещё впереди. Но время неумолимо. Произведение о том, как легко упустить самое ценное, откладывая признания в любви и исправление ошибок.
Он ругал ее, а она не могла ничего возразить, словно язык прилип к нёбу. Силилась, но не могла.
Ей хотелось выплеснуть, как воду из корыта, исторгнуть из себя все, что накопилось, что мучило все это время: боль, обиду, страдания. Выкрикнуть, что жизнь ее стала пустой и холодной, что без него ей так плохо, что не хочется жить. И что давно ее ничего не радует – и утра, эти невыносимые одинокие, тихие утренние часы, и завтрак в одиночестве. Рассказать, как она заставляет себя заняться делами, просто гонит себя в огород. И такая тоска в этом холодном, пустом и тихом доме. «Без тебя невыносимо. Жить невыносимо, слышишь? А когда увезли Сашеньку, стало и вовсе незачем. Ответь мне, к чему так мучиться, так страдать? Дряхлеть в одиночестве? Для чего? Да и сил у меня нет. Сил совсем не осталось. Все стало трудно: суп сварить, кур покормить, двор вымести. Ничего не хочу – вообще ничего! Ни есть, ни читать, ни телевизор смотреть. Лежу так часами, гляжу в потолок. Это – жизнь? Соседка зайдет поболтать. Помнишь, как я раньше любила, когда она заходила? Кофе попьем, языками почешем, посмеемся, посплетничаем. Ну и как-то полегче, вроде как отдохнула. А теперь? Она заходит, а я думаю, скорее бы ушла, потому что и это невыносимо – болтать о пустяках, обсуждать новости, слушать ее рассказы про детей и внуков.
Ты знаешь, Камал, я не злая и не вредная вроде. А тут такая злость подкатывает. Вот, думаю, опять черти ее принесли! И кофе не предлагаю, веришь? И не стесняясь смотрю на часы. Что мне делать? Такое отчаяние! Такие муки, родной мой. Не хочу, понимаешь? Ну услышь меня наконец! Услышь и пойми. И отпусти меня, а?»
Сказать вслух не получалось. Но ей почему-то казалось, что Камал ее слышит и, кажется, понимает. Салихат видела, как меняется его лицо, сдвигаются к переносью брови – так было всегда, когда он злился или переживал. Видела, как подергивается его красивый, рассеченный бороздкой подбородок, как влажнеют глаза. Лицо его было такое живое, такое родное!
Салихат заплакала и отвернулась к стене. Ей стало неловко за свои слова.
– Салихат, – услышала она голос Камала, – родная моя! Не надо, девочка! Нельзя, понимаешь? Я не могу всего тебе объяснить, но ты мне просто должна поверить – нельзя и все, точка. Оставайся тут. У всех свое время. И все еще наладится, слышишь? Живи.
Салихат резко повернулась, чтобы ему ответить, но мужа уже не было.
