Слушать! Абрамович… Баландович… Буяльский… Варшавер… Варшавский… – Точно из мешка он сыпал фамилии, названия предметов и отметки… По временам из этого потока вырывались короткие сентенции: «похвально», «совет высказывает порицание»… «угроза розог», «вып-пороть мерзавца»…
Крыштанович… тоже был настроен невесело и перед последним уроком сказал:
– А меня, знаешь… того… действительно сегодня будут драть… ты меня подожди.
И затем, беспечно тряхнув завитком волос над крутым лбом, прибавил:
– Это ненадолго. Я попрошу, чтобы меня первым…
– Тебе это… ничего? – спросил я с сочувствием.
– Плевать… У нас, брат, в Белой Церкви, не так драли… Черви заводились.
После уроков, когда масса учеников быстро схлынула, в опустевшем и жутко затихшем коридоре осталась только угрюмая кучка обреченных. Вышел Журавский с ведомостью в руках…
– Тебе, Крыштанович, сегодня пятнадцать…
– Я, господин надзиратель, хочу попросить…
– Не могу. Просил бы у совета…
– Нет, я не то… Я хочу, чтобы меня первым…
И они втроем: Мина, Журавский и мой приятель, отправились к карцеру с видом людей, идущих на деловое свидание. Когда дверь карцера открылась, я увидел широкую скамью, два пучка розог и помощника Мины.
Тишина в коридоре стала еще жутче. Я с бьющимся сердцем ждал за дверью карцера возни, просьб, криков. Но ничего не было. Была только насторожившаяся тишина, среди которой тикало что-то со своеобразным свистом. Едва я успел сообразить, что это за тиканье, как оно прекратилось, как из-за плотной двери опять показался Мина… Он подошел к одному из классов, щелкнул ключом, и в ту же минуту оттуда понесся по всему зданию отчаянный рев. Мина тащил за руку упиравшегося Ольшанского… Но Мина… без всякого видимого усилия увлекал его к карцеру, откуда уже выходил Крыштанович, застегивая под мундиром свои подтяжки. Лицо его было немного краснее обыкновенного, и только. Он с любопытством посмотрел на барахтавшегося Ольшанского и сказал мне:
– Вот дурак… Что этим выиграет? Его глаза засветились насмешливым огоньком.
– И урежет же ему теперь Мина… Постой, – прибавил он, удерживая меня и прислушиваясь. Мина со своей жертвой скрылся за дверью… Через минуту раздался резкий звук удара – ж-жик – и отчаянный вопль…
Мы подходили уже к выходной калитке, когда из коридора, как бомба, вылетел Ольшанский; он ронял книги, оглядывался и на бегу доканчивал свой туалет. Впрочем, в ближайший понедельник он опять был радостен и беспечен на всю неделю» (92; 131–133).
