– Встретимся в моей комнате, – послышался ответ Ивана, тащившего меня на руках по льду.
О боже, он нес меня на руках.
– Отпусти меня. Я в порядке, – прохрипела я, чувствуя разве что чертовски приятную дрожь, пробежавшую по моим рукам и позвоночнику, от которой я вздрогнула.
– Нет, – только и соизволил сказать он.
– Я в порядке. Я могу тренироваться… – Я умолкла, зажмурившись, потому что головная боль стала еще нестерпимее и рвотные позывы тоже участились. – Черт, Иван. Опусти меня. Меня сейчас стошнит.
– Тебя не стошнит, – сказал он, неся меня на руках, и, судя по тому, как я билась боком о его грудь, продолжая скользить на коньках.
– Я в порядке.
– Нет, ты не в порядке.
– Я не хочу, чтобы меня вырвало на тебя. – Я глотала ртом воздух, едва сдерживая эту мерзкую рвоту и чувствуя прилив кислоты в желудке.
– Плевать, если тебя стошнит, я не опущу тебя. Вдохни поглубже или сглотни, Фрикаделька, – сказал он так же спокойно и заботливо, как моя мама. Но он не был моей мамой.
– Мне станет лучше, если меня стошнит, – прошептала я, при этом звук моего голоса раздражал меня. Горло раздражало меня еще больше. Но я не могла заболеть. У нас не было времени. – Отпусти меня, потом мы вернемся к тренировке, я приму тайленол.
– Мы сегодня больше не будем тренироваться, – сообщил мне Иван своим занудным высокомерным тоном. – И завтра тоже.
От этого я застонала, пытаясь приподнять лежавшую у него на плече голову, и поняла, что не могу сделать даже этого. Я умирала. Господи Иисусе.
– Мы должны.
– Нет, не должны.
Сглотнув, я облизала пересохшие губы, но это не помогло.
– Мы не можем терять время.
– Нет, можем.
– Иван.
– Джесмин.
– Иван, – буквально застонала я, не желая слушать эту чушь собачью. Ни свою, ни его.
– Мы больше не будем тренироваться, поэтому прекрати говорить об этом.
У нас оставался всего один день. На следующий день мы должны были приступить к хореографии. Я попыталась перевернуться, задействовав брюшные мышцы, которые решили передохнуть, и… не смогла. О боже, я не могла даже пошевелиться.
Иван вздохнул:
– Я опущу тебя через минуту. Перестань ерзать, – приказал он, продолжая нести меня, продолжая идти, не прилагая особых усилий, при этом, когда он держал меня руках, его дыхание оставалось спокойным и ровным.
Я буду ругать себя за то, что, испытывая головокружение и чувствуя себя изнуренной, я послушалась его. И за то, что прислонилась головой к ямочке между его плечом и шеей. Мне не нужно было обвивать его шею руками. Он ни за что на свете не уронил бы меня. Ему ничего не стоило нести меня.
– Твоя мама на работе? – тихо спросил Иван минуту спустя."
"– Нет, она… они с Беном уехали в отпуск на Гавайи, – ответила я слабым голосом, смутно осознавая, как быстро я качусь под откос.