Автор
Когда лучшая подруга приводит домой неожиданную гостью, в жизни строгого и холодного отца семейства происходит неожиданный поворот. Скромная Тася станет причиной опасной игры, где каждый взгляд — угроза, а каждое прикосновение — запретное удовольствие. Какую цену придётся заплатить за молчание?
— Конечно, была! У соседки ее нашла и домой приволокла. Ишь, удумали, ночевать где попало! А квартира вам на что, спрашивается? Крыша над головой есть, а они носы воротят.
Отвратительно. Это единственное слово, которое я в состоянии подобрать для ситуации. К опухшей от пьянки матери, к пропитой насквозь квартире и к тому, что Аксинью забрали. Я одна ее не смогу вернуть, а мама и чудом не протрезвеет до вечера. Это значит лишь одно — сестру вернуть не получится.
— Куда пошла? — бежит за мной мама.
Хочу одеться и выйти, но она хватает меня за кофту и тащит внутрь.
— Вадик! — верещит чье-то имя. — Иди сюда!
Прекрасно! Получается, в квартире еще и какой-то Вадик имеется?
— Че разоралась?
Из спальни, где обычно спит мама, действительно выходит нечто, отдаленно напоминающее мужчину. Худое, скукоженное, бритое почти наголо, но зато с бородой.
— Дочка моя явилась, я вас еще не знакомила.
— О, — он таращится на меня так, будто я какое-то мистическое явление.
Трет руки о свою засаленную майку и протягивает мне ладонь. Видимо, для рукопожатия. Раздается шлепок. Это мама смачно так шлепает Вадика по руке и смотрит недовольно снизу вверх.
— Я не для любезностей тебя позвала.
— А зачем?
Взгляд его, направленный в мою сторону, мне совсем не нравится. Настолько, что даже взгляды амбалов и самого Дамира кажутся куда целомудренней и привычней, чем этот. Почему он так смотрит? Зачем? Оценивающе, сосредоточенно, словно пытается запомнить каждый участок.
— В воспитательных мерах, — поясняет мама. — Ночь у меня дочка дома не ночевала, представляешь?
Она так театрально расстраивается, что у меня где-то за грудиной начинает колоть. Ведь примерно так и должна чувствовать себя настоящая мать, когда дочка без предупреждения не приходит домой. Но я-то слишком хорошо знаю, что сейчас в маме говорит не что иное, как выпитый алкоголь. И никакого истинного переживания за меня она, конечно же, не испытывает. Готова поспорить, что вчера ночью она ни обо мне, ни об Аксинье и не вспомнила.
— Где шлялась? — смотрит на меня разъяренно и больно хватает за кисть, поднимая с дивана, куда сама же и усадила.
— Мам… — на глаза наворачиваются слезы.
— С мужиком каким-то шлялась, да?
— Ты делаешь мне больно.
— То ли еще будет. Вадик, — рявкает. — Ну-ка доставай ремень.
— Мама! — в ужасе распахиваю глаза и пытаюсь найти в маме хотя бы отголосок здравого смысла, но в ее взгляде читается лишь полнейший неадекват.
— Давай-давай, — перехватывает из рук Вадика ремень.
