Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
И на моей кухне они выясняли друг у друга, кто из них главнее и кто решил вернуться первым! При этом они еще жрали водку и на меня не обращали никакого внимания.
Надежда улыбнулась.
— Мой не такой. Мой гордый и.., сильный человек.
— Ага, — согласилась Лидочка. — Какой-то идиот из пятьсот восьмидесятого, когда выезжал, подарил мне духи. Он-то идиот, а духи оказались приличные. Хочешь попробовать?
— Нет.
— Сильные и гордые мужчины не бросают женщин на произвол судьбы, — категорично заявила Лидочка.
— Мой муж, — оскорбилась Надежда, — очень ответственный человек.
— Ага, — опять согласилась Лидочка. — Поэтому ты сегодня идешь развлекать еще одного ответственного. Нашего дорогого американского друга полковника Уолша.
— Я?!
— Я все равно не могу. — И Лидочка сделала плачущее лицо. — Я уже стара для того, чтобы развлекать тридцатилетних мужчин. Нет, то есть я-то не против, но, боюсь, коллектив не поймет, и меня повлекут на партсобрание!
— Партию давно отменили, — мрачно сказала Надежда, которая знала совершенно точно, что с Лидочкой спорить бессмысленно и теперь ей придется тащиться развлекать американца.
— Ты бы еще сказала — госпожа Арсентьева, как любит говорить наш управляющий, — усмехнулась Лидочка. Отчество и фамилия у нее сочетались причудливо. — А тебе все равно делать нечего. Как говорит наш милый Пейсахович, твой Моисей сегодня не вернется! А вернется — тем лучше, подождет немного у порога!
— Что вы пообещали американцу?
— Что ты покажешь ему Санкт-Петербург ранней осенью или поздним летом, ибо у нас, на Неве, лето и осень весьма относительны.
— И он согласился?
— А куда ему было деваться? Я сказала, что в молодости ты работала экскурсоводом, и это такое русское гостеприимство — таскаться с иностранцами вокруг Исаакиевкого собора.
— Лидочка, я не хочу!
— Сама не хочу, — трагическим голосом сказала Лидочка.
