Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
То есть он именно так и представился: «Это Галапагосский, писатель». Он звонил раза два и, когда Максим сказал, что Екатерина в больнице, кажется, не поверил.
Секретарша с телевидения, которая равнодушным голосом спросила, будет ли Самгина сдавать зачетную работу. Максим сказал, что она в больнице и неизвестно, выживет ли.
— То есть Самгина у нас не сдает, — уточнила секретарша, а Максим подтвердил, что нет, не сдает.
А больше никто не звонил, и все номера он помнил наизусть.
Номер, определившийся в окошке, был незнакомым.
— Да, — сказал Максим Вавилов.
— Катерина? — спросили в трубке.
— Нет, я не Катерина.
— Катерина, — продолжали в трубке вежливо, — мы хотели бы побеседовать с вами по очень серьезному вопросу. Вы говорите по-английски?
— Я Маша, — ответил Максим Вавилов. — И я не говорю по-английски.
В телефоне помолчали, а потом быстро положили трубку.
Максим подумал и быстро перезвонил своим, чтобы «пробили» номер, и через полчаса ему сообщили, что номера, определившегося в Катином телефоне, не существует.
— Таких у нас нет вообще, — сообщил ему Леха-компьютерщик. — Это какой-то китайский или монгольский. Где ты его взял-то?
Максим поблагодарил и повесил трубку.
— Вот так номер, — сказал он сам себе задумчиво и пошел искать диван, на котором спала Катя Самгина.
У него в доме просто пропасть диванов!..
* * *Пока разговаривали о погоде и о том, что булка нынче очень свежа, — Марья Максимовна как раз успела в булочную к тому моменту, когда хлеб разгружали, и она взяла самая первая, потому что не любит, когда хлеб долго лежит, мало кто его трогает! — все было ничего.
Надежда, повинуясь ее приказанию, отрезала себе ломоть свежей «булки» — так в Питере почему-то испокон веку называют белый батон — и положила на него кусок желтого холодного масла. Марья Максимовна велела еще сверху положить варенья из черной смородины, и Надежда положила и варенья.
Кофейный аромат был упоителен, шторы раздвинуты, в плотных солнечных лучах неторопливо танцевали пылинки, и огонь спиртовки почти пропадал в неистовом сиянии солнца.
— Повезло нам с августом, — строго сказала Марья Максимовна. — Такой нечасто выпадает. Обычно в августе уже дожди и пахнет осенью.
Надежда согласно промычала что-то. Она ела свой королевский бутерброд, и по подбородку, кажется, уже потекло варенье, как в детстве.
— Сейчас будет кофе, — заявила хозяйка и заглянула под серебряную крышку.
Несмотря на тепло и жарившее солнце, она была в шали.
