Прикормленный моими лоу-киками Тима, снова вздергивает колено, и моя мощная подсечка с проносом высекает его опорную ногу. Ноги моего противника взлетают выше головы, и Тима шлепается спиной на маты, а я, выпрыгнув высоко вверх, поджимаю колени к груди, и бью стопами в маты рядом с ним, имитируя жесткое добивание.
— Юрка гаденыш! Опять ты за свои штучки.
Тима, вскочив с матов, злобно вращает глазами и гонится за мной, а я со смехом удираю от него, петляя по залу.
Стою в строю позади Ваньки и тихонько, чтобы никто не видел, позевываю в кулак. Рядом Игорь Семенов показывает мне кулак, потому, что его тоже разбирает зевота, я своим видом добавляю ему искушение зевнуть во весь рот, как бегемот. Вокруг море крепких парней в самбистких куртках, кто переминается с ноги на ногу, кто с тоской смотрит в потолок или с интересом на зрительские трибуны напротив. Всем очень скучно, потому, что мы уже минут двадцать слушаем бубнеж какого важного приглашенного на городские соревнования чиновника, о том, что коммунистическая партия делает для развития спорта в нашей стране. Партия и правительство, наверное, и на самом деле делают очень много для развития любительского спорта в стране, но как же серо и безлико выступает этот докладчик. Ему бы тараканов морить своими речами, даже они бы не выдержали его долго. Наконец, к всеобщему облегчению, он заканчивает, и председатель судейской комиссии, объявляет об открытии городских соревнования по самбо среди юниоров.
Это мои вторые официальные соревнования в этой реальности, и все на них одновременно похоже и не похоже на первые. Тот же зал в крытом манеже, те же борцовские ковры, участники большей частью те же самые. Отличие в том, что на этот раз, среди болельщиков на зрительских трибунах не будет Лены. Я и не думал, что меня это может так внутренне коробить. Вот, вроде, и сам все знаю и понимаю, что то, что произошло между нами к лучшему, но что-то внутри меня тоскует. Тоскует по нашим прогулкам, по ее звенящему как колокольчик смеху, по ее глазам, которые раньше смотрели на меня так, что все внутри трепетало и замирало от чего-то светлого и теплого поднимавшегося в душе. Ладно, чего-то я расклеился, а мне сегодня нужно быть собранным и злым, Степаныч возлагает на меня большие надежды. Вон он сейчас подходит ко мне, видать хочет сказать пару ласковых.
— Костылев а чего у тебя морда лица такая печальная? — Степаныч строго смотрит на меня — Глядя на тебя, хочется дать тебе хорошего пенделя, чтобы ты взбодрился наконец.
