Я тебя не принуждаю."
"– Ты невыносим. Как она с тобой живет? – тяжело выдохнула девушка, направляясь к двери. – Я буду рада, если она тебя бросит. И не считаю нужным скрывать, но я не уверена, что Лика станет счастливее без тебя. Так что, не будь дураком, позвони и объяснись с ней.
Мила вышла, хлопнув дверью, и я облегченно вздохнул. Виски сдавила боль, я инстинктивно потер их пальцами. Закрыл глаза, откидывая голову назад. Стена, которой я прислонился, была прохладной и твердой. Это стало последним ощущением. Следующие четыре часа исчезли из моей памяти. Очнулся в своем номере, в той же позе. Тело затекло, но морально я чувствовал себя отдохнувшим. Мог ли я уснуть? Если да, то, как мне удалось спать, стоя на ногах, и не упасть?
Стараясь гнать тревожные мысли прочь, я принял душ, переоделся, просмотрел электронную почту, сделал пару важных звонков. День был потерян, и я решил не занимать вечер делами, отправился гулять по городу. Сливаясь с толпой, легче думать. Потом я поужинал в небольшом, но безумно пафосном кафе, познакомился с очаровательной американкой Селин, настаивающей на продолжении вечера в другом месте, но я не поддался на провокации. Селин не вызывала во мне желания. Просто еще одна смазливая мордашка. Я вернулся поздно. Около полуночи. В дверях номера торчала записка. Я знал от кого. Мила звонила мне пару раз, пока я гулял, но мне не хотелось с ней разговаривать. Уверен, что она хотела узнать, звонил ли я Энжи и чем кончился наш разговор. Глупая девчонка! Я должен обрести почву под ногами, полную уверенность и твердость мысли и слова, прежде чем поговорить с женой. Для них все просто. Им не нужно время, чтобы определиться и понять, каких именно эмоций и слов ждут от меня. Я ушел гулять, потому что стены давили на меня, мешали работе мысли, угнетали. В толпе я умело считывал настроения и чувства людей, вглядываясь в их лица. Черпал силу, а они ни о чем не подозревали. Пробегали мимо, по воле случая став моими вдохновителя. Я своего рода художник. Но пишу не кистью, не карандашом и акварелью. Я сам и есть холст. Я ворую чувства у своих неизвестных натурщиков, и передаю их так, что мне верят. Но если бы меня попросили изобразить себя, Максимилиана Эванса… я бы растерялся. Только один человек знал, кто я, кто мы…. Эмили. Но она унесла наш секрет в могилу. Я оставил ее одну. Предал ее в последний момент. Она смотрела мне в глаза, протягивая руку. Улыбалась. Все было решено. Вместе. Как два отражения одного человека. Мы ждали. Смотрели, как приближается черная машина. Красивая и блестящая. Эмили именно такой ее нарисовала. Точь-в-точь. Она шагнула вперед… на дорогу. А я остался на тротуаре. Ее короткое белое платье в черный горошек и бантики, наспех завязанные мамой. Мы оба чистюли. И я Эмили. Странные дети.