Почему они двинулись не по дороге, оставалось только гадать, но ничего хорошего подобное обстоятельство не сулило.
– Деда, ты как догадался, что за нами следят? – улучив подходящий момент, поинтересовался Мишка.
– Рожу одну знакомую на погосте заметил, и очень мне эта рожа не понравилась… – Дед поморщился, отчего его жуткий шрам шевельнулся, как живое существо; зрелище, даже для привычного к дедову уродству Мишки, оказалось жутковатым. – Вот что, Михайла, если что заметишь, сразу стреляй: своих здесь быть не может. Понял?
– Понял, деда. И сани в круг?
– Не выйдет – лес кругом, даже не пробуй. Луки у них, скорее всего, будут слабые – лесные однодеревки. Из такого броню не всегда и пробьешь. Если что, ты сразу из саней вываливайся, прячься за поклажу и высовывайся осторожно, они в лицо метить будут.
– Из самострела можно и лежа стрелять, а им в полный рост стоять придется!
– Заряжать все равно стоя будешь, – охладил Мишкину уверенность дед, – и на один твой выстрел они десятком ответят, если не больше.
Сотник был серьезен и деловит. Очень серьезен. Его можно было понять: вдвоем с Немым (самострелы ребят он явно серьезной силой не считал) предстояло оборонять обоз от неизвестного количества врагов. Мишка все же решился спросить:
– Родичи тетки Татьяны из Куньего городища.
– Что, до сих пор не простили?
– И не простят. Надо было мне туда с сотней наведаться, да не стал – все-таки родичи, – дед снова поморщился. – А зря, видать…
– Деда, лишних бы в скомороший воз загнать, чтоб на виду не были… – внес конструктивное предложение Мишка.
– Уже загнал. Так ты посматривай. И своей головой соображай, мне некогда будет… старшина.
– Считай, что учеба началась – караван защищать будем!
– Тьфу! Все тебе шуточки! Посматривай, говорю!
Мишка набрал в грудь воздуха и крикнул:
– Роська!!! Подойди!!!
– Иду!!! – раздался ответ откуда-то из середины каравана.
Придерживать Рыжуху Мишка не стал, сани и так тянулись со скоростью пешехода. Роська подбежал, поддерживая руками слишком длинную для него кольчугу, плюхнулся рядом с Мишкой, посмотрел преданными глазами.
В Княжьем погосте его окрестили вместе с музыкантами. Роська, как выяснилось, и сам не знал, какого он вероисповедания. Возможно, в младенчестве и был окрещен, но родителей и дома своего не помнил. На ляшскую ладью, которую захватил в абордажном бою лихой купец Никифор, его продали, а до того продали еще раз или два, сам он сказать затруднялся.
Мишка, нахально глядя в глаза священнику, заявил, что желает по примеру первохристиан освободить своего раба, обращенного в истинную веру, а чтобы и памяти о рабстве не осталось, сменить ему имя.