Посмотрела ногу?
– Да, все хорошо, повязка сухая, нога не горячая.
Юлька вышла, из-за закрытой двери послышалось шушуканье, явственно прозвучали слова: «Сидят, разговаривают…» – «Откуда я знаю, о чем?» Дед подобрал с пола Мишкин сапог, швырнул в дверь – шушуканье стихло.
– Значит, или переломишь, или выгонишь? – спросил дед, как-то очень внимательно глядя на внука.
До Мишки только сейчас дошло, что дед уединился с ним не для того, чтобы как-нибудь наказать, просто наорать и прочесть нотацию. Сотник экзаменовал старшину Младшей стражи, впервые столкнувшегося с открытым неповиновением подчиненного! И было похоже, что позиция старшины деда устраивает.
– Или подчиню, или выгоню, – твердо глядя в глаза деду, заявил Мишка. – Ломать не буду, кому он нужен сломанный?
Дед согласно кивнул и вдруг хитро подмигнул:
– Козлодуй, говоришь? Кхе! А Роську берешь на себя на всю жизнь?
– Молодец, едрена-матрена, хоть сейчас тебе меч навешивай!
– За людей, Михайла, за людей. Ты думаешь, я сотней командую? Ратным повелеваю или воеводством теперь? Я людьми командую! А каждый человек…
– …это целая вселенная.
– Каждый человек – это целый мир, и другого такого же нет.
– Да! Ты сегодня двух человек понял, судьбу их определил и на себя ответственность взял. Иной за всю жизнь этому научиться не может.
– Трех, – поправил Мишка.
– Что «трех»? – не понял дед.
– Завтра к тебе придет Первак – Листвянин старший сын. Будет просить крестить его с братьями и взять в воинское учение.
– Рюген? – дед задумчиво поскреб в бороде: воспоминания о концовке торжественного ужина, кажется, были смутными, если вообще были.
– Ага, – злорадно добавил Мишка. – И даже пошли, но в разные стороны. Ты – в оружейную кладовую, а Илья в нужник. Там и уснули.
– Кхе! Я тебе велел уняться со своими шуточками.
– Прости, деда. А вот насчет людей для Данилы…
Дверь снова отворилась.
– Да что ж такое-то? Едрена…
В горницу впорхнула Елька и, бесстрашно просеменив к деду, полезла к нему на колени. Младшую внучку дед любил, баловал, с удовольствием держал ее на коленях и вообще относился к ней необъективно и непедагогично. Мать как-то обмолвилась, что Елька очень напоминает деду его покойную дочь Аглаю.
Елька, разумеется, совершенно бессовестно пользовалась дедовым расположением и буквально вила из него веревки, иногда, впрочем, совершенно неожиданно для себя напарываясь на дедову строгость и всякий раз обливаясь по этому поводу горькими слезами.
