В темном трактире дым льется струями от костей и масла на зеленых подушках. Жужжит редкая свеча за окном, освещая только белые клубы пара — капли пота на русых бородах. Тянутся вперёд два стрельца: один держит саблю, другой — проверенную клюкой нечищеного кругляка из березового полена. Я картинно размахнулся и ударил с разворота. Поздно... Берёзовая шайба, серая снежинка в руках стрельца — всё вот-вот упадёт на пол....
Но благодаря вашему…
– Та тю! Ну граеться хлопчик в казака, так шо ж поганого?!
– А отказ в предоставлении сведений о проделанной работе на основании того, что начальник отделения – кацап? А угроза холодным оружием непосредственному начальству? А организация и проведение антиобщественной акции?!
– Мундир милицейский опозорил! – добавила Яга.
– Честь казачью осрамил… – теперь уже допетрил и атаман.
– Из наших рядов он сам ушёл, в органах никого насильно не держат.
– Такой дурноты и мне на Запорожье не треба!
– Тема исчерпана.
– Як велиты вас розуметь? – тихо спросил он, не сводя умоляющего взгляда с Бабы Яги. Та вздохнула и отвернулась.
– Ответишь на один вопрос и можешь отправляться на все четыре стороны. В отделении ты больше не работаешь, Левку Степанычу тоже вряд ли нужен, так что куда идти – решай сам.
Он встал, тупо хлопая глазами, нервно поклонился нам всем и, водрузив на голову мятую-перемятую шапку, развернулся на выход.
– Минуточку, – окликнул я, – так откуда ты всё-таки взял идею погрома?
– В кабаке сидели… – еле слышно начал Митька, обращаясь больше к коту, нежели к нам. – Болтали с хлопцами, за жизнь разговаривали. Потом об играх, забавах разных, вот кто-то возьми и скажи…
– Брешешь! Не могли мои козарлюги… – хлопнул ладонью по столу атаман.
Митя вздрогнул, но продолжил:
– Это не они… это со стороны кто-то… из-за спины у меня сказал, что, дескать, евреев громить надо, они всегда во всём виноваты.
– Хорошо, но кто этот человек, стоявший за твоей спиной? Неужели ты даже краем глаза его не заметил?
– Не-а… тока не местный он, – уже у самого порога обернулся наш бывший младший сотрудник. – Не лукошкинский, не запорожский… говорит гладко, да язык всё одно нечисто коверкает. И… запах от него!
– Какой запах? – ухватился я.
– Приятственный… ровно у ларца гетманского.
Бабка ахнула, пан полковник в удивлении склонил голову набок, как волнистый попугайчик.
– Никитушка, – после непродолжительного молчания выдохнула моя домохозяйка, – чегой-то строго ты с ним… Парня нашего мы не первый день знаем, чего ж выше терема плетень городить?
– Так ото ж и воно, – сдержанно подхватил атаман Чорный.
