В операционном зале банка происходит необычное допрос — бывший криминальный голова Пан Ковган попытается выжить, отдавая жизнь за свою веру в справедливость. Здесь играют опасные игры с жизнью и смертью, где каждое слово имеет значение.
Благодаря дисциплине и слаженности большинству его бойцов удалось уцелеть в боях и на марше.
Если своих бойцов Иван знал как облупленных, то за чужих поручиться не мог. Поэтому выстраивал позиции так, чтобы на всех направлениях были его люди, на кого он мог положиться. И это помогло избежать проблем еще до начала боя.
Когда с окопами и маскировкой было покончено и Иван объявил отдых, к нему подошел смущенный красноармеец Гурьев – кряжистый деревенский парень, обладавший незаурядной силой и уравновешенным характером.
– Товарищ лейтенант. Тут такое дело…
– Не тяните, товарищ красноармеец. – Иван смочил потрескавшиеся губы водой из фляги и вытер пот. – Докладывайте.
Гурьев покраснел еще больше. Потом выпалил:
– Сасько Дмитро, из третьего взвода. Он своих подбивает к немцу перейти. Говорит, командиры-коммунисты нас бросили. Листовку показывает. Ну, из тех, что с самолета сбрасывали: «Бей жида политрука, морда просит кирпича». Там еще курево и жратву обещают.
– Так, значит, – кивнул Иван и легко поднялся с земли.
– Только получается, я как бы донес.
– Как бы? Нет, товарищ красноармеец. Вы раскрыли изменника и предателя. Если бы не сделали это, сами были бы таким же.
– Дык я в понимании…
Иван выстроил подразделение. Остановился напротив пузатого, ширококостного Сасько, призванного в сороковом году из Днепропетровска, уже не мальчика, лет двадцати шести. Приказал:
– Дайте винтовку.
Сасько протянул оружие, сжав на миг, будто не хотел отдавать. Иван передал оружие сержанту Богатыреву.
– Теперь, Сасько, снимайте сапог.
– З-зачем? – красноармеец икнул.
– Я приказываю. Ну, быстро!
Красноармеец стянул правый сапог. Потом левый. Иван взял его, встряхнул. Оттуда выпала мятая листовка – все, как и говорил Гурьев.
– Значит, к немцам собрался. За шнапсом и сигарами, – угрожающе произнес Иван и вытащил из кобуры свой ТТ. – Рота, смирно. За измену Родине, в связи с тем, что нам далеко до особого отдела и трибунала, данной мне трудовым народом властью приговариваю красноармейца Сасько к расстрелу!
А дальше начался театр драмы и балета.
Наконец лейтенант убрал пистолет в кобуру и кивнул:
– Кровью искупишь.
И в глубине души понимал, что не прав. Но сделать с собой ничего не мог.
