В операционном зале банка происходит необычное допрос — бывший криминальный голова Пан Ковган попытается выжить, отдавая жизнь за свою веру в справедливость. Здесь играют опасные игры с жизнью и смертью, где каждое слово имеет значение.
– Год еще – и мы в Берлине спирт будем пить, – мечтательно улыбнулся комроты.
– Тогда уж шнапс. Или коньяк – чего там немцы пьют.
Вскоре полк передислоцировался на новое место. Потекли дни, превращаясь в недели и месяцы, в позиционном противостоянии измотанных армий. Стороны щупали оборону друг друга, пытались атаковать. И еще немцы не уставали портить нервы своими громкоговорителями-матюгальниками: «Рус, сдавайся, не защищай командиров-жидобольшевиков. Будет тебе еда, шнапс и сигареты».
Однажды по матюгальнику выступил перебежчик.
– Как поет! – Иван пытался высмотреть в бинокль прячущуюся за изгибом местности агитационную машину и прикидывал, как навести на нее артиллерию.
А предатель разливался соловьем:
– Я, бывший красноармеец Сасько, с первых дней понял бессмысленность сопротивления! И не жалею! Так хорошо я не жил никогда! Германцы – это цивилизованный европейский народ…
– Ух ты! – воскликнул Богатырев.
– Как же я его тогда, в сорок первом, не шлепнул! – с чувством произнес Иван…
Спокойным их позиционное стояние на передовой назвать было нельзя. Но такого кошмара, танковых клиньев, массированных атак, как раньше, не было. Складывалось ощущение, что немцы выдыхались. Но Иван считал, что готовится большая свара.
Тягучая окопная жизнь на одном месте давала возможность обосноваться в землянках по-хозяйски, с уютом. Горели лампы, сделанные из снарядных гильз. Свободные от службы бойцы читали газеты и письма из дома. Перешивали пришедшие на смену петлицам погоны, к которым никак не могли привыкнуть. И Иван не мог. Смотрелся в небольшое, найденное в брошенном доме в близлежащей деревне зеркало и испытывал смешанные чувства. Золотопогонниками презрительно именовали белогвардейцев, врагов трудового народа.
В немецкий тыл для прощупывания противника постоянно ходили разведгруппы. Провожали их как смертников. Уж слишком часто они не возвращались обратно.
