И я решила, что терять мне уже нечего. Поэтому Егорка родился на краю света… ну а как там с врачами — сама понимаешь.
— Подожди, получается, что Илья ничего не знал о твоей беременности?
— Не знал. Я не сказала. Он мне тогда чётко дал понять, что у него есть Нина и это… главное. Спорить я не стала. Но если бы я только знала, что у Егора будет такой диагноз, то, можешь мне поверить, я бы сделала всё… всё, что было бы в моих силах.
Наши взгляды опять скрестились, аки шпаги, мне даже почудился скрежет металла.
— Когда нам, наконец-то, диагностировали порок сердца, я сразу же привезла Егора на континент. Но многое было упущено. И я честно старалась вылечить его своими силами… но мои возможности никогда не сравняться с тем, что может Нечаев, даже если я вывернусь наизнанку.
— И как, помогло?
— Илья многое сделал и делает для сына. Но даже он не всесилен.
— Подожди, но ведь современная медицина не ограничивается нашей страной, — во мне таки проснулся врач. — Сейчас во всём мире делают такие филигранные операции…
— Знаю, — резко оборвала меня она. — Мы почти везде были. И почти везде сказали, что нужно ждать. Сначала у нас была паллиативная коррекция, но она практически не дала эффекта, потом радикальное лечение, ему создали обходной анастомоз, и теперь остаётся ждать ещё… пока можно будет перейти на следующий этап лечения. Для этого Егорка должен ещё немного подрасти… Но не факт, что у нас есть на это время.
Видеть в Карине нормальную любящую мать, а не пропащую злодейку-кукушку, было невыносимо. Не знаю, что сама бы делала на её месте. Наверное, то же самое — использовала все доступные средства.
Наш разговор сам собой сошёл на нет, и вся тупиковость ситуации вышла на первый план.
— Я пойду, — как-то совсем неуверенно сообщила она. — Мои слова… вряд ли как-то помогли тебе. Но я правда благодарна тебе. Егор — это всё, что у меня есть.
Уже дойдя до двери и отворив её, Карина обернулась, едва слышно бросив через плечо:
— Илья не в курсе, что я была здесь.
***
Из больницы меня забирали родители, и было в этом что-то символичное, но я никак не могла понять, что именно. Голова, разболевшаяся с самого утра, в принципе соображала туго — полученное сотрясение мозга всё ещё давало о себе знать.
Папа пристально следил за мной, пока я растерянно бродила по палате, то хватаясь за вещи, то бросая их к чертям, не в силах решить, а нужно ли что-нибудь из этого мне в новой жизни. Вещами я обжилась как-то совсем незаметно: что-то приносила мама, что-то Костя с Гелькой, а что-то появлялось само по себе… Нет, в волшебство верить не приходилось, а интуиция подсказывала, что без Нечаевской руки здесь не обошлось. Любимый кардиган, тапочки, гребень — всё это было моим, что, долгие годы переплетаясь, создавало ощущение уюта и безопасности.